Женя Декина – Плен (страница 34)

Это были хорошие времена. Они жили все вместе, ужинали вечерами, смотрели телевизор. Мама тогда еще смеялась и иногда обнимала Нину. Катьку она не обнимала совсем. А потом Катька пропала, и все изменилось. Мама даже улыбаться перестала.

Нина чувствовала, когда мама недовольна, и изо всех старалась вести себя лучше. Она старалась больше гулять и читать в их с Катей комнате, чтобы не мешать и не попадаться на глаза, но не помогало. Мама вздрагивала от ее вопросов, тяжело вздыхала и смотрела телевизор одна. Нина думала о том, что быть родителем очень тяжело и трудно: ты скучаешь по своему ребенку и хочешь жить с ним вместе, но не можешь, потому что так не бывает, все должны ходить на работу, заводить свои семьи, рожать своих детей. И это тоже было непонятно: зачем так устроено, что всем плохо и все страдают друг без друга, хотят увидеть и не могут. Может быть, конечно, это тоже инстинкт, оставшийся от обезьян, и потом, когда люди станут уже очеловеченными, это пройдет, но тогда ведь и пройдет вся любовь и радость от детей и родителей.

Нина знала, что мама тоже скучает по Катьке. Что ей тоже интересно, что она сейчас делает, наверное, варит обед или болтает с кем-нибудь. И когда Нина вспоминала Катьку, ей все равно было больше радостно, а маме больше грустно. А если бы она была тем, полностью очеловеченным, будущим существом, она бы думала о Катьке? Ей было бы важно, что она сейчас делает? Жива ли она? А как будут выращивать детей будущие люди? Как учителя в школе? Доброжелательно, но равнодушно:

– Здравствуйте, сын. Сегодня хорошая погода.

– Здравствуйте, мама. Да, погода прекрасная.

Впрочем, им, наверное, и до погоды дела никакого не будет. И о чем они тогда вообще будут разговаривать? А им нужно будет говорить вообще? Нина представляла себе мир, в котором люди молча ходят мимо друг друга. Ребенок лежит в кроватке и смотрит в потолок. Мама подходит и дает ребенку бутылочку. Он ест. Она забирает и уходит. И так стало их почему-то жалко, что захотелось плакать. Но Нина подумала, что это пережиток обезьяны хочет плакать в ней, а тем людям будет так очень даже нормально, а может, даже и хорошо. Но как может быть хорошо в пустом и холодном мире? Никто не может один, даже Вадиму нужна Нина. Зачем-то нужна. Может, не для убийства?

Нужно было срочно выяснить. А что, если Нина и вправду у этого извращенца?

Уже подходя к дому, Марина заметила его новую жену. Та тоже ее увидела, и, подхватив на руки ребенка, бросилась в подъезд, испуганно оглядываясь, будто Марина собиралась за ней бежать. Значит, жена его не бросила? И это он при живой жене пользовал Нину?

Дверь в квартиру была открыта, и кобель уже поджидал. Стоял в дверях, уперев руки в боки, перегородив собой проход, и смотрел неприветливо.

– Я тебя убью, – прохрипела Марина и бросилась на него.

Она и сама не успела понять, почему так быстро разозлилась. Собиралась же войти и высказать все внутри, чтобы эта его новая точно слышала, чтобы поняла, с каким уродом она живет. И ребенка поберегла от извращенца. У них, правда, уже родился сын, еще больше дурной крови в мир этот… Но увидев его не лицо даже, а торс под рубашкой – всегда холеный, такой свеженький мужчина в полном расцвете сил, с такой же хорошенькой миленькой женушкой и ребеночком, одетым как в рекламе, – сорвалась мгновенно. Такая тварь паскудная, что убить его прямо сейчас, с места не сходя.

Она с ходу ударила, успев угодить по лицу, потом еще и еще, пока он наконец не перехватил ее руки и не скрутил за спиной. Жена в глубине квартиры дрожала, прижав к себе ребенка, – наверное, со стороны было страшно, дрались они молча и без единого звука.

– Ты совсем двинулась, что ли?

– Отпусти, мразь, я все равно тебя убью!

– Юля, вызывай полицию. Или «Скорую». «Скорую» лучше, она невменяемая.

Марина поняла, что он сейчас попросту выпихнет ее за дверь и она ничего не успеет сказать. Она дернулась внутрь, но он не отпустил – впрочем, главное ей удалось: она смотрела в глаза этой женщине, и теперь та поймет, что Марина не врет.

– Он детей моих трахал! Он дочь свою старшую заставлял ему сосать! Она из-за него из дома ушла и стаскалась! Он извращенец! И младшую он теперь дел куда-то!

Женщина в ужасе прижала ребенка к себе и разрыдалась.

– Ты чего несешь? Марина, ты нормальная вообще? Чего я делал?

– Куда ты Нину дел, урод? Отвечай? Ее ты тоже насиловал? Да? Извращенец чертов!

От неожиданности он ослабил хватку, и Марина, вывернувшись, попыталась вцепиться ему в шею, но он ударил ее под дых и выпихнул из квартиры.

Ничего страшного. Главное, женщина слышала. Может быть, теперь она побережет своего ребенка, крестит его и придумает, как сдержать дурную кровь. И Кате надо сказать, чтобы заявление написала. Они вытряхнут из него правду. Он все расскажет.

Лучше бы пойти сейчас, но времени не было. Смена заканчивалась через полчаса. Мать Нининой одноклассницы зашла за расчетом – они переезжали из места, где пропадают дети, она и подменила Марину за станком, но полы мыть не согласилась, потому надо сначала вымыть, а потом к следователю.

В цеху стало легче. Марина успокоилась от привычной обстановки, – расположение тяжелых фрезеров и железистый запах стружки, ведро с кривой буквой «Ц», намалеванной сбоку белой краской, укатанная до блеска ручка деревянной швабры, непросохшая тряпка, еле заметно пахнущая гнилью. Все как всегда. Ничего страшного. Собрать мусор, набрать воды в туалете, вымыть полы и пойти к следователю. Все как всегда. Как обычно. Ничего страшного.

Марина присела на корточки, чтобы вымести из-под станка, но подняться почему-то не смогла. Сидела и тупо смотрела перед собой на груду мелких спиралевидных стружек, поблескивавших в лучах закатного солнца. И ей казалось, что это похоже на клад, ее сокровища, последнее из всего, что у нее осталось.

Вернувшись от следователя, Катя сразу же легла спать – сказался и страх за Нину, и перелет, и сегодняшняя встреча с матерью, и, главное, не каждый день узнаешь такое о собственном прошлом.

Проснулась Катя от дурманящего запаха ванильных кексов – тетя Света всегда знала, как ее порадовать. Сидя на уютной кухне и вспоминая дядю Ваню, Катя немного успокоилась. Она даже не успела рассказать тете Свете, что узнала, вернее, не узнала: позвонил следователь и попросил вернуться. Катя торопливо обувалась – тетя Света хотела бежать с ней, но Катя заверила, что позвонит из участка.

Катя влетела в кабинет следователя без стука. Тот принимал кого-то, но заметив Катю, взволнованно поднялся и подошел.

– Нашли?

– Нет, но тут такое дело…

Он посмотрел на мужчину. Тот был какой-то странный и растерянный. Катя подумала, что он не хочет говорить при нем, хотела выйти и подождать, но следователь остановил ее:

– Ну, в общем… Я…

– Да что такое? Она что… Все?

– Нет, нет! Мы ее не нашли, но этот человек… Он говорит, что он ваш отец.

Катя изумленно посмотрела на мужчину. На стуле сидел человек, который насиловал ее в детстве, которому она еще недавно высказывала все, что о нем думает. Сидел и смотрел на нее. Это казалось каким-то нелепым и очень обидным розыгрышем.

Она представляла себе отца отвратительным полубезумным алкашом с похотливой рожей, а этот мужчина был даже красив.

– Привет, – сипло выдавил из себя он.

Катя продолжала смотреть:

– Вы бы лучше Нину нашли. – Она развернулась к следователю.

– Ваша мать к нему приходила. Она уверена, что Нина у него.

Катя остановилась. Ей казалось, что воздух в комнате так накален, что от одного неверного слова все полыхнет и разорвется или разорвется она сама. Пока она держалась.

– Она несла ересь какую-то. Я даже не знал, что Нина пропала.

– О, ты даже имя дочери знаешь? Ничего себе! А мое помнишь?

– Катя, я все понимаю, но и ты меня пойми тоже… Твоя мать… Я не мог к вам приходить, она бросалась на меня с порога, она мне плечо распорола ножом. Она же…

– Ты когда Нину видел в последний раз?

– Не помню, в детстве. Катя, я абсолютно уверен, что это твоя мать ее куда-то дела, чтобы подставить меня. Она сошла с ума. Она считает, что я насиловал вас в детстве.

– Ну да. – Катя смотрела на него в упор.

Мужчина так растерялся, что, раскрыв рот, смотрел то на Катю, то на следователя. У следователя стало такое лицо, будто он вышел на след – как пес, который учуял запах и встал в стойку. Кате было мерзко говорить с отцом, еще и при постороннем, но молчать было нельзя. Это могло помочь делу. Помочь Нине.

– Это правда? – Следователь развернулся к Кате.

– Да. Я недавно прошла курс гипноза и обо всем вспомнила. Ну ты и мудак. – Она снова развернулась к отцу.

– Кать, ты серьезно, что ли? Да я никогда ничего… Это она вам такое внушила? Я же… Да что я объясняю вообще! Это бред какой-то. Я тебе клянусь, что…

– Заявление писать будете? – спросил следователь так тихо и доверительно, что Катя даже нашла в себе силы криво улыбнуться ему.

– А смысл теперь? Но вы его проверьте, мало ли. Вдруг он правда что-то знает.

Следователь кивнул, и Катя вышла под возмущенные крики отца, который продолжал что-то доказывать следователю.

Выскочив из здания, Катя свернула за угол и, уткнувшись лицом в шершавую бетонную стену, разрыдалась. Плакала она долго. И сама не понимала почему. Будто ее из бешеного московского мира, сумасшедшего, но при этом привычного, затащило куда-то в ад – в прошлое, в другое пространство, в котором она кругом выходила виноватой, а если и не была виновата, то оказывалась такой ничтожной и жалкой, что жить не хотелось совсем. Не было сил остановиться, перестать плакать, пойти искать Нину, говорить с матерью, даже позвонить тете Свете. Как будто каждое ее слово, жест, движение, каждый шаг – все теперь давалось какими-то адскими муками и стоило нечеловеческих усилий.