Женя Декина – Плен (страница 3)

Вадим поднялся, вынул из шкафчика папку с бумагами и положил ее на печку. Отодвинул кочергой кружки плиты и сам же посмеялся над собой: лето – печь холодная, можно было и руками. Теперь начиналась новая жизнь. Но той жизни с тренировками и подготовкой было немного жаль. Все это больше не нужно, и этот путь, эту последовательность действий он должен теперь забыть. Он медленно перебирал составленные им графики передвижения жителей дома, список их, карты, схемы отхода в экстренной ситуации, даже чек на рюкзак сохранился. Просмотрев все, он скомкал каждый листок по отдельности и уложил в печку. Подпалил, но дым повалил внутрь – на улице было тепло, и тяги не было. Вадим похлопал дверцей поддувала, но это не помогло – в комнате удушливо пахло жженой бумагой.

Едва заметно пахнуло горелым. Нина напряженно вслушалась в тишину, надеясь различить звон колоколов. Хотелось убедиться, что она действительно находится в одной из монашеских келий, куда ее определили, чтобы изгнать бесов, перевоспитать, или чего там еще придумал батюшка. Но было так тихо, что хотелось топнуть или крикнуть. Все равно ничего они от нее не добьются – все, что Нина могла осознать, она уже осознала, а теперь внутри нарастало жгучее желание сделать наоборот – назло, отомстить за такое обращение. Сразу же, как выпустят, Нина пойдет к Вите и переспит с ним. Ясно, что это глупо и навредит она только себе самой, но было обидно, что тебя заставляют вести себя хорошо, хотя ты и сам этого хочешь.

Хотя бы учебники мама могла ей оставить. Поступать же в следующем году. Или она теперь монахиня и ей не надо больше учиться? Стучать в стену и кричать Нина уже устала – бесполезно. Она стучала так сильно и долго, что на руках проступили черные синяки и ссадины с занозами из мелких камешков, а потому сжимать ладонь в кулак было больно. Можно было греметь оцинкованным помойным ведром, оставленным для нее в углу, но Нина туда уже пописала – от ведра воняло, и разливать мочу в глухом подвале без окон и вентиляции было бы самоубийством.

Ладно, раз другого выхода нет, то нужно осознать грех, покаяться и очиститься. Придется осознавать теперь все с самого раннего детства, хотя вспоминать было неприятно.

После дворника Нина не делала ничего запретного до тех пор, пока Зоя как-то раз не позвала ее к себе. У Зои она уже видела настоящий полароид, выплевывавший влажные картонки, на которых, как по волшебству, появлялись фотографии, видела кассетный магнитофон, и они с Зоей даже научились записывать на него песни из телевизора, чтобы потом переслушивать, но в этот раз было что-то действительно особенное.

Зоя, закрыв дверь на задвижку, чтобы внезапно вернувшаяся мама не смогла войти, вынула из-под ковра крошечный ключик, влезла в отцовский сейф и, отодвинув в сторону толстую пачку денег, достала видеокассету. Перемотав немного, Зоя остановила и показала то, что им еще нельзя было смотреть.

Мужчина и женщина, страстно целуясь, быстро раздевали друг друга. Женщина оказалась в кружевных алых трусиках, это было очень красиво, и Нина захотела такие же трусики, хотя они, наверное, стоили очень дорого. Мужчина, однако, даже не посмотрел на трусики, он усадил женщину на камин и вынул член. Член у него был тоже торчащий вперед, как у дворника. А потом они стали делать детей. Нина и не думала, что делать детей на самом деле так приятно – мужчине и женщине, судя по фильму, было очень хорошо. Потом женщине стало больно, наверное, ребенок сделался, и она начала стонать, но мужчина не остановился – видимо, нужно было доделать до конца. На Нину почему-то накатила волна смущения и странной радости, будто она узнала что-то секретное. Это было немножко похоже на то, как щекоталось внутри, когда они с Ваней соприкасались волосками на коже.

– Теперь мы увидели, как детей делают… – прошептала Зоя.

Нина кивнула, теперь все стало ясно.

– Слушай, а у дворника тоже так было…

– Он детей делать с тобой хотел? – ужаснулась Зоя.

– Я же маленькая… – растерялась Нина. – Может, он не знает, сколько мне лет?

– Ага, он даже как тебя зовут, не знает, а уже детей. Дурак какой-то, – согласилась Зоя.

До вечера они сидели притихшие, пересматривали кассету, прятали и доставали ее снова.

– Только никому не говори, – попросила Зоя. – Папа не разрешает к нему в сейф лазить.

Нина кивнула. Ее, конечно, тоже отругали бы, если бы узнали, что она посмотрела запретное. Это же не для нее фильм, а для тех взрослых, у которых умерли родители, и им никто не рассказал, как получаются дети. А в книжке, по которой ей объясняла Катька, было нарисовано непонятно.

Нина тогда долго не могла успокоиться. Ей казалось, что она узнала что-то очень важное обо всех людях, у которых были дети. Она изо всех сил старалась не думать об этом, но мысли лезли сами собой. Она представляла себе математичку сидящей на камине в алых трусиках, трудовика, надвигающегося на свою жену, пары людей в трамвае. Вот у этой женщины наверняка не такие трусики, а панталончиками – вон швы проступают. И камина у них никакого нет, значит, она со своим мужем делала вот этого мальчика на чем-то другом. Наверное, лежа, как было нарисовано в книжке. И этот мужчина двигался на ней сверху, и целовал ее везде, и она стонала часто. Становилось стыдно, будто эти люди делали ребенка прямо здесь и сейчас, а Нина за ними подглядывает. Но самое стыдное почему-то было смотреть на самого мальчика – потому что вот он стоит в майке с полосками, в ярких китайских кроссовках, смотрит по сторонам и даже не знает, как его делали, и узнает еще очень не скоро. А ведь его раньше не было. Вообще не было. Были только его родители, а потом они его сделали. Это было совсем странно и непонятно – как из ничего, из пустоты вдруг появляется целый живой человек. Пусть маленький пока, но он же вырастет и тоже будет делать детей. И они будут делать. И сам этот мальчик умрет, и родители его умрут, и дети потом умрут тоже. И Нина умрет, и ее мама, и Катька, и ее дети, которых она тоже сделает. И так становилось всех жалко, что хотелось обнять всех сразу и заплакать. Но это было как-то неприлично, и Нина терпела.

А потом приходили совсем стыдные мысли о том, как мама и ее отец делали сначала Катьку, а потом Нину. Отца Нина не помнила, и в мыслях мама делала их с сестрой с каким-то туманным пятном, которое потом куда-то девалось. И было неясно, почему пятно ушло от них. Видимо, потому, что самое главное в жизни – сделать детей, и оно хотело делать детей еще и с другими мамами, чтобы успеть наделать побольше. Но почему тогда остальные продолжают жить со своими женами и детьми, гуляют с ними в парках, едят мороженое, катаются на каруселях, ходят на родительские собрания? И если они с Катькой – дети пятна, то, значит, они какие-то неправильные? Нехорошие? И мама, которая делала детей с пятном, тоже уже не такая хорошая, как жена трудовика или математичка, но это же не так. Мама лучше жены трудовика и уж точно лучше математички.

– Мам, а зачем мы живем? – спросила Нина у мамы.

Мама пришла усталая и мыла фасоль. Фасоль звонко гремела о стенки кастрюли.

– Как зачем?

– Ну зачем люди живут? Они же потом все равно умирают.

Мама стала отвечать про Бога, про то, что надо быть хорошим человеком, а Нина слушала ее и с ужасом понимала, что мама не врет ей, не пытается успокоить, она просто сама не знает. Она даже не смотрит на Нину и спотыкается после каждого предложения. Но почему-то не может признаться, что не знает. Наверное, знает Катька, но сейчас Катьке было явно не до нее.

Нина не понимала, что происходит с сестрой. С одной стороны, она вроде бы влюбилась и щебетала веселее, чем обычно, наряжалась перед вечерними прогулками, на которые совсем перестала брать Нину. Но с другой стороны, все это ее веселье казалось напускным и ненастоящим, будто на самом деле что-то ее тревожило, но она старалась не признаваться в этом даже самой себе.

Мама была в ночную, и поэтому Катька вернулась с прогулки совсем поздно. Она сразу же прошла на кухню и долго сидела там, уперев локти в колени. Вздыхала. Даже то, что Нина еще не спит, хотя ей давно пора, а стоит в дверях, Катька заметила не сразу.

– Чего? – привычно кивнула она Нине.

– Кать, я видела секс.

– Ого!

Нина рассказала, что видела секс на видеокассете и теперь не знает, зачем живут люди. Но про смерть Катька, кажется, не услышала.

Катька призналась, что ей очень интересно попробовать секс, хотя в первый раз это вроде бы и больно, но она потерпела бы, просто никак не может выбрать, с кем это сделать. И вроде бы сейчас выбрала, но все равно как-то это все сложно и страшно. Нину испугало это признание: мама всегда говорила, что влюбляться надо один раз и на всю жизнь, выйти замуж, нарожать детей и жить долго и счастливо. Катька раньше тоже так хотела, а теперь что-то изменилось, но что именно, Катька не говорила. Видимо, в ее жизни появился кто-то новый. А потом еще новый и еще…

И Катька живет себе сейчас где-нибудь очень счастливая, катается по стране, знакомится с интересными людьми, пишет про них в газеты и смеется своим дивным, заливистым смехом. А Нина тут. Отбывает наказание в глухом подвале. И сколько бы они ее здесь ни продержали, что бы ни говорили, не сможет Нина поверить, что сидеть в подвале и бояться – правильно, а смеяться и кататься по стране – нет. Было бы гораздо лучше сбежать, как Катька, чем лежать тут и плакать. Жаль, что Катька не взяла ее с собой. Впрочем, мечтать об этом давно надоело – еще дома Нина каждый день проверяла почтовый ящик – писем от Катьки никогда не было, приходила только городская газета, которую мама по привычке продолжала выписывать. И каждый день, просматривая ее прямо у почтового ящика, Нина надеялась, что под какой-нибудь статьей про пенсии или коммунальные услуги внезапно мелькнет их с Катькой фамилия. И тогда Нина бросилась бы в редакцию, рассказала бы Катьке обо всем и попросила забрать ее насовсем.