Женя Декина – Плен (страница 19)

Дождавшись наконец того, как мама уйдет в комнату, Нина проскользнула в туалет. Казалось, моча почему-то горячая. А когда она промокнула там туалетной бумагой, осталась странная прозрачная слизь. Нине сначала показалось, что это Витины слюни, но жидкость была гуще и противнее. Нина испугалась, что внутри у нее что-то нарушилось, и теперь из нее, кроме месячных, будет постоянно идти такая вот жидкость.

Утром мама грубо разбудила ее и сказала собираться. На работу она не пошла и по дороге с Ниной не разговаривала. Нина плелась за ней и боялась спросить. Хотелось вести себя хорошо, чтобы не злить маму еще больше.

Когда они свернули в женскую консультацию, располагавшуюся отдельно от больницы, чуть поодаль, Нина поняла, что мама не поверила ей и идут они на прием к гинекологу. В очереди сидели беременные женщины, взрослые тетки и даже одна бабушка. Все они рассматривали Нину с большим интересом и презирали ее. То, что она сидит тут, с ними, уже раскрывало их с Витей тайну. Теперь все эти женщины думают, что Нина – малолетняя шлюха, что она спит с кем попало и плохо кончит. Было настолько стыдно, что хотелось убежать, еще и очередь тащилась настолько медленно, что Нина даже закрыла глаза и привалилась к стене – чтобы не видеть и стыдиться меньше.

Гинеколог оказалась запаренной женщиной средних лет с химической завивкой на коротких, выкрашенных в непонятный бурый цвет волосах.

– По одному, – сказала гинеколог маме строго. Но та все равно вошла с Ниной.

– Несовершеннолетняя она. Застала их вчера.

– На кресло. – Гинеколог кивнула Нине: – Низ снимаем, трусы тоже.

Нина разделась. Это тоже было невыносимо стыдно, раздеваться перед незнакомой женщиной и лезть в кресло, расставив ноги.

– Это надо, в пятнадцать лет под парней подстилаться начать? Я вообще ничего не понимаю… – начала мама.

– Раннее начало половой жизни грозит травмами внутренних органов, эрозией… Знаешь, что такое эрозия?

Нина молчала – может быть, так это все быстрее закончится.

– Вот он тебя невинности лишит неосторожно, у тебя там все порвется, а потом будет расходиться, как ни прижигай. И ни детей потом родить не сможешь, ни замуж выйти. Половую жизнь нужно начинать после восемнадцати.

– После свадьбы! – поправила мама.

Гинеколог посмотрела на маму и продолжила:

– Ну… После свадьбы сейчас вряд ли кто-то начинает… Но ты не торопись. Мальчикам в его возрасте только одно нужно. У них же гормональные перебои, организм формируется, он головой вообще не думает сейчас, а тебе потом это расхлебывать. А если ты забеременеешь? Аборт в таком возрасте – это почти гарантированное бесплодие. Оно тебе надо?

– Да я не собиралась с ним сексом заниматься, он мне просто, как мастурбировать, показывал… – ответила Нина, и уже в тот момент поняла, что сказала это зря.

Мама начала причитать, какой подлый пацан, и какая идиотка у нее дочка, и про то, что мастурбация – грех, а гинеколог рассмеялась:

– Слушай, пацаны, чтобы свое получить, еще и не то тебе наплетут. Вот у меня тут девочка была на приеме, одиннадцать лет, беременна. Наплел, что у нее все потом зарастет. Вот и заросло теперь. А срок такой, что аборт уже нельзя. Родила в одиннадцать. Ребенка в роддоме бросила, естественно, ты так же хочешь?

Нина слушала все это с ужасом и только теперь начала понимать, что в эту пропасть именно так и соскальзывают, незаметно: начинается с поцелуев, а потом – всё. Вите она верила, он не хотел ничего дурного, они договорились. Но он и сам не понимал, в какой они опасности. Гинеколог трогала там холодными инструментами и грубо оттягивала внутри, это было больно, и теперь Нина боялась, что гинеколог нечаянно лишит ее невинности.

Убедившись, что Нина – девственница, мама потащила ее в церковь на исповедь. Рассказывать батюшке в подробностях о том, что произошло, оказалось хуже, чем сидеть у гинеколога и терпеть то, как она ковыряется у нее там, где сама Нина никогда даже не трогала. Батюшка настойчиво расспрашивал, и Нине пришлось рассказать ему, что они целовались и Витя трогал ее там. Батюшка сказал ей, что блуд – грех, что она согрешила, что она должна все осознать, покаяться, сто раз прочесть «Отче наш», и только тогда она сможет освободиться от похоти и греха.

Дома мама заставила ее сто раз читать молитву вслух. Нине казалось, что это невероятная глупость – от того, что она сто раз это произнесет, ничего не изменится, она все равно испачкалась. Пусть не так сильно, как Катька, и вовремя спохватилась, но поверить в то, что из-за бормотания молитв Бог простит ее, было странно.

Зато после молитв ее простила мама и потребовала поклясться, что до свадьбы Нина ни с кем сексом и мастурбацией заниматься не будет, с Витей перестанет здороваться, иначе мама переведет ее в другую школу. Нина поклялась, хотя очень хотела увидеть Витю и понять, что он обо всем этом думает.

Но встретиться с ним она не успела. Очнулась уже здесь. Как она сюда попала и сколько тут пролежала, было неясно.

Плакала, звала маму, стучалась, но ничего не произошло, никто не пришел и не открыл дверь. В подвале была только пластиковая бутылка с водой и помойное ведро в углу. Нина пила воду, писала в ведро и, наверное, от этого внутренне очищалась. Уже очистилась. Ну же, Господи, освободи, а?

Работать было невыносимо – хотелось поскорее домой и посмотреть наконец девочку. Домой он возвращался осторожно, чтобы не попасть в ловушку. Он мог где-нибудь проколоться, и девочку могли обнаружить, а его арестовать. На этот случай под плитой в разрушенной стоматологии были закопаны деньги – пришлось бы выбираться из города автобусами. По плану Вадим должен был зайти в магазин и купить хлеба, но хлеб еще был, и от одного пропуска в графике никто ничего не заметил бы.

Дома он переоделся в домашнее, натянул маску, которую сделал из старых подштанников – на манер тех, что бывали в кино у грабителей. Девочка должна хорошенько испугаться, потом успокоиться, привыкнуть, и потом, когда она уже окончательно привяжется, он сможет показать ей свое лицо.

Вадим набрал воды в большую пластиковую бутылку и вынул из холодильника банан. Девочка долго не ела, поэтому от колбасы или хлеба ей может стать плохо, «Скорую» он ей вызывать не станет, и, если она заболеет и умрет, будет жаль. Он отогнул ковер, откинул крышку подпола. Под ней была еще одна крышка, поменьше, которую он выкорчевал с одного из старых погребов у школы вместе с креплением. Привез ночью, чтобы соседи ничего не заметили. Вадим вспомнил, как долго он все это строил. Углублял подпол, вытаскивал землю в огород под видом отходов, трамбовал, заливал стенки бетоном, для которого пришлось воровать щебень и песок со стройки. Чтобы это не выглядело подозрительно, пришлось изображать для соседей починку фундамента.

Часы, дни, недели работы. Но это того стоило. Теперь у него была настоящая девочка. Вадим отпер люк и заглянул. Он ожидал, что испуганная девочка будет сидеть, забившись в угол и укрывшись старыми тряпками, но девочка стояла прямо под люком и смотрела вверх, прямо на Вадима.

– Вадим? Это ты? Вадим, достань меня! Позови маму! Скажи, что я больше не буду! Я все сделала, я очистилась! Вадим!

Вадим чуть не задохнулся от ужаса. Как? Как она его узнала? Они виделись всего несколько раз, он же в маске! Как она поняла, что это он? И что теперь делать? Весь план нарушился! Вадим торопливо захлопнул крышку и отдышался. Девочка продолжала кричать внизу и звать его по имени.

Он посидел немного, успокаиваясь, и собирался уже закрыть крышку, чтобы обдумать все и понять, как действовать дальше, но заметил около люка банан и воду. Он забыл бросить ей еду. Вадим раскрыл крышку и, не глядя, спихнул вниз банан и бутылку. Запер люк, закрыл крышку подпола и накрыл его ковром.

Двинулся к шкафчику с люголем, но вовремя спохватился. Нет. Все нормально, он не будет отвечать ей, и она подумает, что обозналась. Со временем успокоится. Какая-то неправильная девочка. И как она его узнала? Надо было, наверное, сначала погасить свет в подполе, а потом открывать люк – тогда ее глаза не успели бы привыкнуть к свету и она заметила бы только силуэт. Впрочем, Вадим бы тогда тоже не смог ее разглядеть. Так. В общем-то, ничего страшного не произошло – это не полиция и не кто-то посторонний. Это не такое уж и серьезное отклонение от плана. Вадим кивнул сам себе, вынул из холодильника кусок колбасы, сделал бутерброд, хотел его откусить, но только тут понял, что все еще не снял маску.

Нина опешила. Это был Вадим, друг Даниэля, бывшего парня ее сестры Катьки.

Даниэль постоянно жил у Вадима, и какое-то время с ними жила и Катька. Потом Катька пропала, и жизнь Нины надолго наполнилась непроходившим горьким волнением. Она по-прежнему ходила в школу, где по-прежнему хорошо училась, и даже подтянула геометрию. Но это постоянно точившее волнение внутри оставалось, висело фоном и вечерами становилось невыносимым. Тогда Нина и начала ходить к матери в цех к закрытию, чтобы помочь с уборкой. Лишь бы не оставаться одной и не думать о Катьке.

Новостей не было, мама Катьку не искала. Искали Даниэль и мужик из мэрии, а потом и они перестали. Нина плохо спала и хотела хоть чем-то себя занять – начала ходить в церковь с мамой, чтобы молиться за Катьку, но все равно постоянно думала о сестре. Потом она встретила этого вот Вадима, и он отдал ей лак для ногтей – почти такой же, как тот, что подарила ей Катька, только еще темнее и красивее. Вадим тогда сказал, что перед исчезновением (он, правда, назвал это уходом) Катька попросила его передать Нине этот лак и сказать, что она за ней обязательно вернется. Вадим сказал, что хотел прий- ти сразу, но поссорился с Даниэлем и долго не мог узнать адрес Нины. Только потом догадался прийти в школу. Нина тогда почти физически почувствовала, что это зудящее волнение, к которому она уже притерпелась, мигом испарилось, и будто жить стало спокойнее. Привет от Катьки. С ней все в порядке – она просто куда-то ушла, но помнит о Нине и любит ее.