Женя Декина – Плен (страница 18)
Марину передернуло. Значит, Нина рассказала этому пацану и его папаше про Катю. Ну что же.
– Да. Она вела разгульный образ жизни, я ее не одобряла, и она ушла из дома. Но она была совершеннолетняя.
– Мужики из уголовного ее, кстати, вчера вспомнили. Говорят, бегала все, комментарии для газеты брала. Хорошая девчонка. Глазищи такие огромные.
Марина помолчала.
– Значит, после того, как вы их застукали, вы повели дочку к гинекологу, потом в церковь, а потом пошли скандалить к родителям мальчика? В каком состоянии была девочка?
– Делала вид, что раскаялась.
– Она плакала? Истерики, срывы?
– Сначала да, потом успокоилась. Сто раз «Отче наш» прочитала и успокоилась.
– Чего? – Следователь пораженно посмотрел на Марину и откинулся в кресле. – А вы понимаете, что если она с собой что-нибудь сделает, вы сядете?
– Я? За что?
– Доведение до самоубийства, статья…
– Нет, подождите, – перебила Марина. – Что значит «я сяду»? Я поступила так, как поступила бы любая нормальная мать, она согрешила, я ее наказала. А вы что же, предлагаете это все так оставить? Ты молодой еще пацан, чего ты в воспитании понимаешь?
– Ох… – Следователь помолчал. – Идите, а.
– Куда идти? Ты дочь мою найди! А то умный такой, сидит тут, угрожает! Ты думаешь, я ее, что ли, куда-то спрятала? Да она характер просто свой поганый показывает! Вся в сестру! За что мне такое наказание, я всю жизнь горбачусь как проклятая на этом чертовом заводе, чтобы…
Следователь встал:
– Мы примем меры, идите.
– Какие меры?
Марина тоже встала.
– Мы объявили розыск, делом занимаются.
– Как занимаются? Я хочу точно знать!
– Гражданка, успокойтесь.
Как будто это было так просто.
Девять плиточек бежевого линолеума, наклеенных на коричневый деревянный пол у порога, чтобы не растаскивать грязь по квартире. Грязь на плиточках проступала замысловатыми разводами, отмывать нужно было начисто, несколько раз меняя воду и прополаскивая тряпку. Можно было прополоскать тряпку в раковине, но успеть вытащить мелкие камешки из склизкой решетки слива. Иначе она все поймет. Успеть выключить чайник. Девять. Надвигающаяся минутная стрелка часов. И толстая, уже почти соприкоснувшаяся с делением. Чувство подступающей тошноты. Это не страх, нет чувства опасности, только нарастающее отвращение. Грязь, тиканье часов, бульканье чайника. Будто мир каменеет, темнеет, становится неприятным. Тошнота. Густая наползающая тошнота.
– Вы думаете, это мать?
– Что, простите?
Катя все еще не могла успокоиться.
– Нет, я не знаю. Она приходила с работы в четыре.
– Вы должны вспомнить, иначе все это…
– Не знаю. Можно завтра? Я плохо себя чувствую.
– Катя, я вас предупреждала, не надо избегать этих воспоминаний, они в прошлом, воспринимайте это как путешествие.
– Угу, – кивнула Катя и вышла.
Вспомнила какую-то ерунду, а чувство тошноты, накатившее откуда-то из детства, почему-то так и не прошло. Она забежала в ближайшую кофейню и съела мороженое. Ком в гортани заморозился, разошелся, и стало сильно легче. Правда, после первой же сигареты накатил снова, но Катя купила в табачном еще и леденцов без сахара. Их неприятный, химический привкус смешался с горечью табака, но это все равно было приятнее той тошноты. Странно было, что психиатр ничего не проанализировал. Катя думала, что будет вспоминать картинки, а психиатр трактовать их. Она ждала какого-то прозрения, великого открытия, которое избавит ее от сомнений, а вспомнила тошноту и линолеумные плиточки. Хрень какая-то. Хорошо, что нужно было работать до самого вечера, отвлечется хотя бы.
Катя снимала сегодня казашку-трихолога, которая пыталась накормить ее бутербродами с сервелатом. Оператор так аппетитно наминал, что Катя почувствовала, что голодна, но как только посмотрела на жировые прожилки на колбасном срезе, снова затошнило.
– Ну хоть конфетку, – улыбнулась ей казашка и указала на чан с конфетами.
Это действительно был огромный в диаметре фарфоровый чан, доверху наполненный самыми разными конфетами. Хотелось запустить в него руки и обрадоваться, как в детстве, когда матери на заводе давали новогодние подарки. Нина съедала почти все свои конфеты сразу и болела, а Катька запасала. Выходило нечестно, потому что потом приходилось угощать Нину, но все равно это ощущение того, что дома у тебя не тарелка пустого борща, а еще и конфетка, так радовало, что есть их было жаль.
Катя провела ладонью по конфетной россыпи, и ее тут же будто током дернуло. Пришло новое воспоминание.
Адская боль в распухшем синеющем пальце. Указательный. Кто-то с силой хлопает дверью ванной. Палец, оставшийся на дверном косяке. Чернеющая полоска кожи и вмятина. Собственный крик. Дверь в ванную когда-то была выкрашена белой краской, но неровно – видимо, кисть была слишком толстой, или прокрасить нужно было хорошо, а потому краски на кисть брали куда больше, чем следовало. Местами дверь в застывших белых капельках. Маленькие шарики с хвостиками, похожие на сперматозоиды, утекающие к полу. На кафельном полу капель нет. Плитка керамическая и не глянцевая, а похожая на глину или черепицу. Затирка между плиточками выщербилась, и пол трудно отмывать – мусор залетает в щели, а кусочки затирки растворяются, и на полу остаются разводы. Пожелтевшая дверь, капельки, разводы. Крохотный спасительный шпингалет. Такие продаются в хозяйственном отделе универсального, рядом с витриной с ложечками. Ложечки удивительные – есть квадратные под сахар, похожие на игрушечные лопаты, поуже и пошире. Есть крохотные, для горчицы, размером не больше мизинчика, серебряные, с витиеватыми оконечниками и на тонких ножках, толстенькие покороче. Ложечки хорошенькие, но почему-то напоминают что-то очень неприятное. Особенно неприятны те, что с толстыми ножками и крупными черпачками. Шпингалеты приятнее – есть даже огромные, какие бывают только на уличных сараях и в деревянных туалетах. Есть поменьше. И даже такой же, как дома. Шпингалетик. Чтобы закрыться изнутри. Он неровно врезан в древесину, но лохматые неровности прорези тоже заполнены краской – будто слеплены из бежевого оплывшего пластилина. Похоже на сгущенку, но не настолько прозрачную.
Катя выскочила на улицу, закурила. Почему это приходит бесконтрольно? Ей же еще работать до самого вечера! Что это вообще такое? Ерунда какая-то, несвязные обрывки, но это чувство дикого ужаса, этот страх, от которого даже сейчас долбит в висках.
– У тебя запой, что ли? – Оператор тоже вышел покурить. – Катюх, ты если простыла…
– Нормально. – Катя собиралась наврать что-нибудь успокоительное, но внезапно зазвонил телефон.
Катю передернуло – номер начинался с кода родного городишки. Это что-то плохое. Может быть, мать? Или Нина? Нет, как бы Нина ее нашла?
– Екатерина, здравствуйте, с вами говорит следователь районной…
Катя обмерла.
В проеме двери стояла мама и смотрела. Лицо у нее было настолько злое, что Нина тут же выскочила из-под Вити, который не понял, что произошло, и запахнула халат.
– А ну пошел отсюда, сучонок мелкий! – Мама шипела.
Она схватила Витю за шиворот рубашки и резко дернула на себя. Он от рывка слетел с кровати, оказавшись на корточках, и изумленно осмотрелся, не понимая, почему все так быстро изменилось.
– Пошел отсюда, я сказала! Я тебя еще раз около нее увижу, я на тебя в милицию заявление напишу! Чего встал? – Витя и вправду встал.
Мама выпихнула его из комнаты, всучила ему учебники, вытолкнула из квартиры и громко захлопнула за ним дверь. Нина сидела в той же позе – случилось что-то до такой степени ужасное и непоправимое, что даже двигаться было страшно. Мама заглянула в комнату:
– Трусы надень, шлюха. Я думала, хоть младшую вырастила, а она туда же! Вслед за своей сестрой в проститутки собралась? Как она, на трассе сдохнуть хочешь?
– Катя не проститутка, – выдавила из себя Нина. – Почему ты говоришь…
– А где она? Где? Ясно, как такие кончают! Я тут горбачусь с утра до ночи, а она у меня под носом! Ни стыда ни совести!
Нина торопливо натягивала трусы.
– Ты спала с ним? Спала?
Мама больно схватила ее за плечо и развернула к себе:
– Говори!
– Нет. Мы только первый раз, и то не успели.
Мама вдруг залепила Нине увесистую пощечину. Нина от неожиданности даже не заплакала, а так и стояла, прижимая руку к горящей щеке.
– Не успели они! Я тебе успею! Следом за этой отправишься!
Мама вышла, громко хлопнув дверью, и Нина разрыдалась. Мысли смешивались в адский густой клубок, из которого вываливалась мертвая Катька, мамино лицо, пощечина, ошалевший Витя, вылетающий из комнаты, невероятное удовольствие, за которое теперь было стыдно, и чувство, что она испачкалась, замаралась так, что мама теперь никогда ее не простит – для нее она «шлюха».
Понемногу Нина успокоилась и пришла в себя; мама гремела на кухне, и выходить к ней казалось чем-то немыслимым и страшным. Раньше мама никогда так не злилась и не била ее. И, с одной стороны, все это было очень обидно, но с другой – Нина понимала, что мама имеет право злиться. Очень хотелось в туалет – после того, как Витя сделал ей приятно, напряжение внизу живота, несмотря на слезы и шок, не ушло полностью – от любого изменения положения тела там пошевеливалось тоже, и волна томной приятности прокатывалась по телу. Нина хотела, чтобы это прекратилось, потому что это тоже будто уличало ее, но оттого, что она об этом думала, все, казалось, только усиливается.