Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 50)
(Он всегда считал, что приятно иметь дело с программами: перед тобой всегда абсолюты – да или нет.)
Когда он наконец поворачивается на стуле, она стоит в дверях и смотрит на него.
– Я стер это, – говорит он.
Она отвечает:
– Знаю.
И ее тон заставляет его задуматься, как долго она тут стояла.
Она сидит на краешке стула, потирая плечо, совсем как человек, и от этого становится больно.
– Ты пытаешься убить себя? – спрашивает он.
Она кривится.
Он вспыхивает.
– Не то чтобы я хотел – просто у меня есть игра с твоим участием, и в ней ты прыгаешь. И я всегда тревожился…
Звучит жутко, и он благодарен ей за то, что она смотрит не на него, а на компьютер, и не спрашивает, чем еще он занимается, кроме того, что смотрит, как она прыгает.
На твоем месте я бы прыгнул, понимая, почему это делаю, думает он, но некоторые ищут более легкий выход.
Надя сидит, как человек, собирающийся с мыслями. Мейсон смотрит ей в лицо (не может удержаться) и думает, сколько времени ей осталось.
Прототип жив; очень скоро кто-нибудь в «Мори» заметит, как похоже на Надю действуют модели «След».
Может, ее не деактивируют. Пол достаточно умен, чтобы использовать свой успех для получения какой-нибудь льготы; может, он сумеет получить все, что хочет.
(Сохранить ее для себя, думает Мейсон; он гадает, почему для Нади нет положительного исхода.)
– Галатея не похожа на свою базовую линию, – очень нескоро говорит Надя. – Она считает, что всегда была такой. Пол говорит, что я начинала, как и она, со случайного шаблона, и я помню все, что изменил ты.
Мейсон думает о ее любви к книгам; вспоминает, как она по утрам сидит в его кабинете, слушая разговоры о том, что ждет ее дальше.
Она делает паузу в том месте, где человек должен перевести дух. Она самая прекрасная машина в мире.
– Но в основе новой модели «Следа», – говорит она, – останки. И в основе всех остальных будет только один человек. Я должна знать, если начинала с кого-то.
Сердце Мейсона подступает к горлу.
– И что?
Она смотрит на него.
– Так далеко я не заходила.
Она хочет сказать «это должен был сделать ты».
Он пожимает плечами.
– Я расскажу тебе все, что ты захочешь узнать, – говорит он. – Я не Пол.
– Я не позову Пола, – говорит она.
(Она его звала; она знает, как бы он реагировал на проблему. Людей так легко предсказать. Именно так возникают предпочтения.)
Будь он человеком похуже, счел бы это объяснением в любви.
Вместо этого он говорит:
– Пол считал, что ты стандартна. Он получил твою базовую линию на черном рынке, чтобы не узнала «Мори»; на рынке ему сказали, кто составляет ее основу.
Он замолкает, не зная, что еще сказать.
– Кем я была? – наконец спрашивает она.
– Они не назвали ее подлинное имя, – отвечает он. – Оно неизвестно.
(Продавец на черном рынке был большим любителем литературы; именно он назвал останки Галатеей. Но это Мейсон унесет с собой в могилу.)
Она смотрит на него.
Он думает о ее первом взгляде на него, осторожном и жестком (он никогда больше не видел у нее такого выражения), думает о том, как она выглядела, когда Пол влюбился в Галатею; она понимала, что потеряла себя, но не знала, до какой степени.
Он думает о ее аватаре, как она прыгает с балкона и исчезает.
Он уйдет с ней ночью; он рискнет сходить на черный рынок, если она захочет; если она захочет пойти одна, он будет прикрывать ее, сколько сможет.
(Боже, как он хочет, чтобы она жила!)
– Я могу стереть то, что мы сделали, – говорит он. – Оставить тебя такой, какой ты была, когда Пол разбудил тебя.
(Пол не заметит; он слишком ее любит, чтобы видеть.)
Все ее тело говорит о предательстве; глаза по-прежнему смотрят в пространство, она сжимает пальцами край стула, словно готовится к худшему, словно в любой миг готова сдаться.
На секунду он вспоминает о Ким Паркер, с которой ходил к Испанской лестнице во время обучающего путешествия от академии «Мори» в Рим; ему тогда было пятнадцать, и он долго сидел рядом с ней и ждал знака, что ее можно поцеловать. Но так и не дождался.
Тогда он все время чувствовал себя глупо и одиноко; в то же время он был взбудоражен и каким-то участком сознания старался запомнить все цвета, чтобы потом восстановить Лестницу в своей программе.
Надя, задумавшись, время от времени моргает.
В комнате тихо – дышит только один из них, и он чувствует себя одиноким, но будет терпеть, сколько понадобится.
Он знает, как ждать «да» или «нет»; такие люди, как он, имеют дело с абсолютом.
Иен Кризи
Иен Кризи родился в Йоркшире, где живет всю жизнь. Он начал публиковать фантастические рассказы в 1999 году, после того как, по его словам, «звезды рок-н-ролла не откликнулись на мои призывы». Свободное время он посвящает пешим прогулкам, садоводству и работе по сохранению окружающей среды – всему, чему угодно, лишь бы выйти на свежий воздух, подальше от компьютера.
В «Эрозии» человек, изменивший себя физически так, чтобы выжить на чужой планете, рассказывает о последней неделе, проведенной на Земле; тогда с ним произошел несчастный случай. Изложение великолепно использует для развития сюжета особую точку зрения. Многие научно-фантастические рассказы исследовали вопрос об изменениях человека, пытаясь установить, где он заканчивается. «Эрозия» выделяется из их числа, во многом из-за того, что непонятно, с какой точки зрения изложена эта история.[17]
Эрозия
Позвольте рассказать вам о своей последней неделе на Земле. До этих последних дней я уже со всеми распрощался. Семья дала мне свое благословение; мой дед, приехавший в Англию еще молодым человеком, понял, почему я подписался на программу колонизации. Он предупредил меня, что новый мир, каким бы соблазнительным он ни казался, таит в себе разочарования. Мы оба знали, что я не нуждаюсь в таком предупреждении, но он хотел передать мне свой жизненный опыт, а я хотел выслушать его. Я все еще помню прикосновение его пальцев к моей новой коже; при желании я могу повторить тактильные ощущения своей экзокожи.
Моя девушка проявила меньшую терпимость. Она обвинила меня в трусости, в том, что я сбегаю. Я ответил, что, когда твой дом в огне, бежать из него очень разум но. Земля горит, и поэтому мы решили найти себе другой дом. Она ответила – закричала, – что, когда твой дом в огне, нужно остаться и гасить пламя. Она хотела помогать пожарным. Я уважал ее за это и не старался уговорить отправиться со мной. Но это еще больше сердило ее.
Со временем море погасит пожар на Земле, но оно поднимается медленно. Большая часть побережья все еще напоминает старые карты. И я решил провести последние несколько дней на берегу, отчасти прощаясь со старой Землей, отчасти привыкая к своей новой коже и овладевая своими усовершенствованиями. Конечно, я все это испытывал в послеоперационной палате и на тренажерах колонии, но мне хотелось как следует попрактиковаться в естественной обстановке. Решить сложные задачи, которые не в состоянии создать тренажер.
И я отправился на север. В поезде на меня открыто таращились. К этому я привык: когда видят невероятно высокого чернокожего, даже британцы забывают о своей знаменитой (и скорее мифической) сдержанности и таращатся, как ученые на новый образец. В последние годы эти взгляды стали более враждебными, ведь все новые волны беженцев из Африки прибывают со своей горящей земли. Как и мои родители, я родился в Ньюкасле, но ведь это на мне не написано. Стоит мне заговорить, и люди улыбаются, слыша выговор уроженца Ньюкасла, их враждебность рассеивается.
Теперь я больше не черный, но на меня продолжают смотреть. Моя серая экзокожа, созданная из мириадов крошечных узелков, была раньше радужной, как крыло бабочки. Мне сказали, что я могу создавать на ней рисунки, как каракатица, но я еще не освоил необходимый для этого точный и тонкий контроль. Для таких вторичных пустяков на корабле будет достаточно времени после отлета. Мне хотелось активности, хотелось бегать, прыгать, плавать, испытывать усовершенствования на природе, под зимним небом.
Скарборо – город на двух уровнях, вернее, был таким прежде. Старые пляжи Норт-Бей и Саут-Бей давно затоплены, но выше по берегу, на утесах, цепко держатся магазины, и необычные дома, и полуразрушенный замок. Я побыстрее ушел из города и добрался до береговой тропы, точнее, до последней восстановленной береговой тропы – при каждом восстановлении тропа проходит все дальше в глубине суши. Берег Йоркшира всегда, даже в более спокойные времена, съедала эрозия. Теперь этот процесс ускорился. Поднимающееся море зализывает шрамы от высоких приливов, а глобальное потепление порождает свирепые бури, которые обрушиваются на береговые утесы и сносят их. Впервые за тысячелетия обнажается неустойчивый глиняный склон вперемежку с камнями. Груды булыжников непрерывно меняют форму; это новые камни, которые вода еще не успела обкатать.
Оставив позади последние дома, я остановился, чтобы снять рубашку, джинсы и обувь. Все это я ношу в качестве уступки общественной морали, чтобы не отличаться от натуралов (так мы называем тех, у кого нет усовершенствований). Одежду я спрятал в расселине, чтобы забрать, когда вернусь. Обнаженный, я широко раскинул руки, обнимая мир, погоду и все, что могло предъявить мне будущее.
Воздух был неподвижным, но атмосфера угнетающей – мрачное затишье между бурями. Тяжелые серые тучи скрывали небо, словно небесная изоляция. Мои усовершенствованные глаза видели поляризованный свет солнца за тучами, за замком, мрачно выступающим на мысе. Я попытался вспомнить, почему вижу поляризованный свет, зачем мне это, и не смог. Возможно, веской причины вообще не было, и создатели дали мне такую способность просто потому, что могли это сделать. Как компьютерная программа, я обладаю многочисленными дополнительными свойствами. Когда мы прибудем на нашу новую планету, кто знает, какие опасности нас там поджидают? Однажды способность видеть поляризованный свет может спасти мне жизнь.