Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 136)

Истинный космос захватывает края резервуара: черный, прозрачный, нетронутый. 428-й укутан тусклым сферическим покровом. Иногда такие вещи встречаются – остатки звезд-спутников, чьи судороги раскидали газ и излучение на световые годы вокруг. Но 428-й – не останки новой. Это безмятежный красный карлик средних лет. Ничем не примечательный.

За исключением того факта, что он находится в самом центре разреженного газового пузыря диаметром 1,4 а.е.[65] И того факта, что этот пузырь не разрежается дальше, и не рассеивается, и не тает постепенно в вечной ночи. Нет, если только наш экран не врет, эта небольшая сферическая туманность тянется на 350 световых секунд от центра и обрывается, и граница у нее более четкая, чем возможно для естественных объектов.

Впервые за долгое, долгое время мне не хватает корковой трубки. Слишком медленно вводить поисковые термины в голову при помощи клавиатуры, чтобы получить ответы, которые мне и так известны.

Появляются числа.

– Шимп, ложный цвет на триста тридцать пять, пятьсот и восемьсот нанометров.

Кокон вокруг 428-го вспыхивает, словно крылышко стрекозы, словно радужный мыльный пузырь.

– Это прекрасно, – потрясенно шепчет мой сын.

– Это фотосинтез, – отвечаю я.

Феофитин и эумеланин[66], согласно спектру. И даже намеки на некий свинецсодержащий пигмент Кейппера, поглощающий рентгеновское излучение в пикометровом диапазоне. Шимпанзе предполагает нечто под названием хроматофор: разветвленные клетки с небольшими включениями пигмента, вроде частиц угольной пыли. Если эти частицы удерживаются вместе в скоплениях, клетка почти прозрачна; если они распределены по цитоплазме, вся структура темнеет, ослабляет электромагнитное излучение, которое приходит сзади. Вроде на Земли были животные с похожими клетками. Могли менять цвет, подстраиваться под окружающую среду и все такое.

– Значит, вокруг этой звезды существует мембрана из… из живой ткани, – говорю я, пытаясь уложить эту концепцию в голове. – М-м, мясной пузырь. Вокруг чертовой звезды.

– Да, – отвечает шимпанзе.

– Но это… Господи, какой она толщины?

– Не больше двух миллиметров. Может, меньше.

– Как это?

– Будь она толще, проявлялась бы в видимом спектре. Ее засекли бы фон Нейманы при столкновении.

– При условии, что ее… надо полагать, клетки похожи на наши.

– Пигменты похожи. Возможно, все остальное тоже.

Они не могут быть слишком похожими. Обычный ген в такой среде не продержится и двух секунд. Не говоря уже о том, что это создание должно использовать некую чудесную жидкость в качестве антифриза…

– Ладно, будем мыслить консервативно. Предположим, ее средняя толщина составляет миллиметр. Предположим, она имеет плотность воды при нормальных условиях. Какова масса этой штуки?

– Одна целая четыре десятых иоттаграмма, – почти хором отвечают Дикс и шимпанзе.

– Это, э-э…

– Половина массы Меркурия, – услужливо подсказывает шимпанзе.

Я присвистываю.

– И это один организм?

– Пока не знаю.

– У него органические пигменты. Черт, да он разговаривает. Он разумен.

– Обычно причиной циклических излучений живых источников являются биоритмы, – замечает шимпанзе. – Не разум.

Не обращая на него внимания, я поворачиваюсь к Диксу.

– Предположим, это разумный сигнал.

Он хмурится.

– Но Шимп сказал…

– Предположим. Включи воображение.

Он меня не слышит. У него встревоженный вид.

Я понимаю, что у него часто такой вид.

– Если бы кто-то послал тебе сигнал, – говорю я, – что бы ты сделал?

– Послал бы… – замешательство на лице, где-то замыкается нечеткий контур, – …ответный сигнал?

Мой сын – идиот.

– А если входящий сигнал имеет форму систематических изменений световой интенсивности, как…

– Использовал бы встроенные лазеры, с переменными импульсами между семьюстами и тремя тысячами нанометров. Можно получить чередующийся сигнал эксаваттной мощности, не причинив вреда нашим защитным устройствам. Дает более тысячи ватт на квадратный метр после дифракции. Это намного превышает порог обнаружения для тех, кто может почувствовать термальный выброс красного карлика. И если это просто крик, содержание не имеет значения. Крикнем в ответ. Проверим отклик.

Ну хорошо, мой сын – ученый идиот.

И у него по-прежнему страдающий вид.

– Но ведь Шимп говорит, что там нет настоящей информации… – Далее следует весь набор дурных предчувствий и сомнений. Шимп говорит.

Дикс принимает мое молчание за амнезию.

– Слишком просто, помнишь? Слишком простая последовательность.

Я качаю головой. В этом сигнале больше информации, чем может представить себе шимпанзе. Существует столько вещей, о которых шимпанзе ничего не знает. И последнее, что мне нужно, это ребенок, который считается с ним, смотрит на него как на равного или, прости господи, на учителя.

О, шимпанзе достаточно умен, чтобы вести нас среди звезд. Достаточно умен, чтобы в мгновение ока проводить вычисления над шестидесятизначными простыми числами. Достаточно умен даже для грубой импровизации, если команда слишком отклонится от миссии.

Но недостаточно умен, чтобы распознать сигнал бедствия.

– Это кривая торможения, – говорю я им обоим. – Она замедляется. Снова и снова. Вот о чем послание.

Остановитесь. Остановитесь. Остановитесь. Остановитесь.

И, думаю, оно предназначено именно нам.

Мы кричим. Никаких проблем. А потом снова умираем, потому что какой смысл бодрствовать? Обладает ли эта громадная сущность интеллектом или нет, наш отклик достигнет ее лишь спустя десять миллионов корсеков. И только еще через семь миллионов, не раньше, мы получим ответ.

А пока можно с тем же успехом вернуться на кладбище. Отключить все желания и сомнения, сохранить оставшуюся жизнь для важных моментов. Избавиться от этого скудного тактического интеллекта, от влажно-глазого щенка, глядящего на меня как на волшебницу, которая вот-вот исчезнет в облаке дыма. Он открывает рот, и я разворачиваюсь и спешу в забвение.

Но ставлю будильник, чтобы проснуться в одиночестве.

Я немного нежусь в гробу, радуясь мелким древним победам. Шимпанзе – мертвый, почерневший глаз, слепо глядящий с потолка; за миллионы лет никто не удосужился соскрести углеродный нагар. Это в некотором смысле трофей, сувенир из ранних огненных дней нашей Великой Борьбы.

В этом невидящем пристальном взгляде по-прежнему что-то есть – приятное, надо полагать. Мне не хочется выходить туда, где нервы шимпанзе не подверглись тщательному прижиганию. Знаю, это глупо. Проклятая тварь уже в курсе, что я проснулась. Пусть здесь она слепа, глуха и бессильна, но нет способа скрыть энергию, которую крипта тратит на разморозку. И снаружи меня не поджидает отряд роботов с дубинками. В конце концов, сейчас у нас перемирие. Борьба продолжается, но теперь это холодная война; мы делаем необходимые па, гремим цепями, словно старые супруги, вознамерившиеся ненавидеть друг друга до конца времен.

После всех маневров и контрманевров истина такова: мы нужны друг другу. Поэтому я мою голову, чтобы избавиться от запаха тухлых яиц, и ступаю в молчаливые кафедральные проходы «Эри». Само собой, враг затаился в темноте, включает свет при моем приближении и выключает за моей спиной – но не нарушает тишину.

Дикс.

Странный парень. Конечно, нельзя ожидать, чтобы человек, родившийся и выросший на «Эриофоре», отличался образцовым душевным здоровьем, но Дикс даже не знает, на чьей он стороне. Такое впечатление, что он даже не знает, что нужно выбрать сторону. Будто он прочел исходные положения миссии и воспринял их всерьез, поверил в буквальные истины древних манускриптов: Млекопитающие и Машины трудятся вместе на протяжении веков, исследуя Вселенную! Объединенные! Сильные! К новым рубежам!

Ура!

Те, кто его воспитывал, не справились с задачей. Я их не виню: мало приятного, когда во время строительства у тебя под ногами болтается ребенок. Нас отбирали не за родительские качества. Даже если боты меняли подгузники, а ВР обеспечивала информационные дампы, вряд ли кого-то радовала перспектива общаться с младенцем. Лично я бы просто вышвырнула паршивца в шлюз.

Но даже я ввела бы его в курс дела.

В мое отсутствие что-то изменилось. Может, снова накалилась обстановка, война перешла в новую фазу. По какой-то причине дерганый пацан в этом не участвует. Интересно, по какой.

Интересно, а мне это вообще интересно?

Я прихожу в свою каюту, наслаждаюсь бесплатным обедом, мастурбирую. Через три часа после пробуждения расслабляюсь в салоне справа по носу.

– Шимп.