Женевьева Кингстон – Сундучок, полный любви История о хрупкости жизни и силе бескрайней любви (страница 7)

После первой такой встречи я спросила маму, у всех ли людей в «деревне» рак, как у нее. Она ответила: «Нет, все пришли туда по разным причинам». Особенно мама сдружилась с Джеем, героиновым наркоманом «в завязке», который ездил на «харлее» и всегда пах мятой и табачным дымом. Он часто оставался ночевать у нас на диване в гостиной, и по утрам я, спустившись со второго этажа, обнаруживала там его длинную, сонную фигуру с торчавшими с концов дивана конечностями. Поначалу я побаивалась его огромного тела и низкого голоса, но, когда он усаживал меня к себе на колени, в его сильных руках я чувствовала себя так, будто надежно пристегнута к креслу на аттракционе в парке развлечений.

Между ежемесячными общими встречами члены «деревни» собирались небольшими группами дома друг у друга. Собираясь в нашем, они всегда жгли шалфей, и этот запах стал ассоциироваться у меня с их присутствием. Я всегда была рада видеть Собонфу, и она, заметив, что я мнусь поблизости, всегда освобождала для меня место в их круге. Часто мне не хватало терпения просидеть больше нескольких минут, однако она неизменно привечала меня. Детей, говорила она, ни в коем случае нельзя исключать из ритуала. Собонфу помогла маме соорудить святилище перед камином возле кухни. Они поставили длинный деревянный складной стол и покрыли его тканью. Красной – в честь огня. На столе расположили фотографии моих бабушек, дедушек, прабабушек и прадедушек, а также предметы, символизировавшие пять стихий. Впоследствии мать помогла нам с Джейми создать похожие святилища, только поменьше, в наших спальнях.

Собонфу говорила мне, что эти фотографии символизируют всех моих предков. Я могла набираться мудрости от этих людей, даже если никогда с ними не встречалась, поскольку они вступили в великое сообщество ду́хов. Я смотрела на фотографии, вглядываясь поочередно в каждую пару пиксельных глаз. Дольше всех смотрела на фотографию бабушки Лиз, мечтая, чтобы она рассказала мне, где находится сейчас и каково ей там. Все эти люди, думала я, знают, каково это – умирать. Со временем фотографии стали в моем духовном понимании чем-то близким к божествам, своего рода пантеоном предков, богами и богинями моего прошлого.

Мамин год в «деревне» пришел к кульминации в виде самого важного ритуала из всех: инициации. Собонфу объясняла, что она состоит из трех частей. Во-первых, путь: неинициированный член сообщества должен отринуть комфорт и безопасность дома и семьи, отважившись шагнуть в неведомое. Во-вторых, драма: он должен пройти какое-то физическое или эмоциональное испытание, имеющее целью проверить характер, решимость. В-третьих, возвращение домой: инициированный возвращался в общину, и его, изменившегося, привечали дома.

– Что придется делать маме? – спросила я Собонфу. И представила, как она тащит на спине гигантский валун.

– У разных людей инициация может быть разной, – ответила та. – Твоя мать проходит собственную инициацию. Ее болезнь. Вся ваша семья через нее проходит.

Из-за этого мама не участвовала в ритуале, когда другие члены «деревни» закапывались в землю по шею и часами оставались в таком положении.

Годы спустя, листая страницы черного альбома, я наткнулась на фотографию небольшой кучки предметов: крохотных раковин, керамических бусин, металлических ключей. Они напомнили маленькие сокровища, которые бабушка Лиз держала в отделениях наборного ящика на стене своей художественной студии. Я вытащила картонный сундучок и стала перебирать его содержимое, пока не нашла почти на самом дне маленькую, никак не помеченную коробочку, внутри которой что-то перекатывалось и гремело. Под фотографией в альбоме мама написала:

Мой дорогой друг Джей носил все эти маленькие сокровища в маленькой ладанке на шее все время ритуала инициации в «деревне». Поскольку я не могла участвовать, Джей делал все необходимое вдвойне – один раз за себя, другой за меня. В том числе лежал, закопанный, четыре часа. Эти вещицы были в земле вместе с ним.

Некоторые из этих предметов предназначены тебе, другие – Джейми. Используйте их для ваших святилищ. Они – носители мощной энергии, духа и любви. Храните их в тайне и безопасности. Люблю тебя, милая моя девочка.

Твоя мама

Я ощутила укол вины. Прошли годы с тех пор, как я разобрала святилище в своей комнате. Я не знала, как объяснить его присутствие друзьям, приходившим в гости. В то время я была подростком, и воспоминания о Собонфу, Джее и «деревне» начали тускнеть от времени и «отсутствия употребления». Эти собрания казались такими далекими от текущей жизни с ее экзаменами по геометрии, влюбленностями и друзьями, будто приснились.

Как ни странно, на том свертке не было никаких пометок, так что осталось неясным, когда, по мысли матери, я должна была открыть его и найти эти вещицы. Вертя в пальцах крохотные памятки прошлого, я ощутила прилив благодарности за предоставленное ими доказательство, что мои воспоминания о «деревне» не были придуманными. К тому времени большая часть моей жизни до смерти матери стала казаться сказкой, давно утраченным фантазийным миром мифов и магии. Но, подумала я, перекатывая в пальцах маленькую бусинку, эти годы были реальными, такими же, как вещи в моей руке.

Я не помню, зачем мы решили той зимой переставить мою кровать. То ли хотели прикинуть, как она будет смотреться у окна, то ли нам понадобилась одна из многочисленных вещей, которые постоянно заваливались между ней и стеной: книги, носки, пластиковые шпаги, волшебные палочки… Но когда мама ухватила ее под изножье и приподняла, звук, раздавшийся откуда-то из глубины ее тела, походил на пистолетный выстрел.

Крак!

Мелькнула доля секунды, пропущенный удар сердца между этим звуком и моментом, когда она упала. Мне было шесть лет, и я не знала, что делать, поэтому застыла в дверном проеме как вкопанная. Потом мать закричала.

Я никогда не слышала, чтобы кто-то издавал подобные звуки. Впечатление было такое, будто ее жгли заживо. Я продолжала стоять на месте, парализованная. Я боялась прикоснуться к ней, но слышать звук, который она издавала, было нестерпимо, как и видеть ее, извивающуюся на полу.

Постепенно сплошные крики разбавились прерывистым дыханием, и вот она уже смогла пустить поверх него пару произнесенных шепотом слов:

– Приведи… папу.

Это указание сбросило с меня оцепенение, и я побежала. Встретила на лестнице бегущего вверх отца и указала на дверь своей спальни. Он промчался мимо меня: та же паника, которая заставила меня застыть соляным столбом, подтолкнула его к быстрым, решительным действиям.

Вернувшись на порог комнаты, я смотрела, как он наклонился над матерью, касаясь ее тела мягкими, испытующими движениями. Он заговорил тихим успокаивающим голосом, задавая вопросы, заставляя ее дышать. Сквозь пелену ужаса я отметила странную, внезапную нежность между ними, такую интимную, как если бы застукала их за поцелуем. Мама всегда была такой сильной, такой великолепной. Трудно было представить, что она может в чем-то нуждаться или принимать такую мягкость. А теперь она плакала на ковре, и отец гладил ее по волосам. Через пару минут он начал поднимать маму на ноги. На это ушло много времени. Каждый крохотный миг заставлял ее резко втягивать в себя воздух или скулить. Наконец, она встала, тяжело привалившись к отцовскому плечу. Я стояла в стороне, пока он поддерживал ее, помогая преодолевать один мучительный дюйм за другим – по геометрическому узору моего ковра и дальше, сквозь дверной проем спальни.

После этого мать промучилась несколько недель, испытывая то усиливавшуюся, то затихавшую боль. Не знаю, встречалась ли она в это время с врачом, но, полагаю, распоряжения доктора Гонсалеса могли этого не допустить. Мать терпеть не могла лежать пластом, поэтому отец арендовал больничную койку-трансформер и поставил ее в комнате рядом с кухней, чтобы она не была заперта в одиночестве на втором этаже. В те недели я проводила вторую половину дня, сидя по-турецки у ее ног, наслаждаясь новизной явления – кровать посреди дома! В те дни, когда боль была терпимой, мы слушали «Бессмертного Хэнка Уильямса» на кассете, и она учила меня шить. Я научилась изготавливать подушечку для булавок, сложив вместе два квадратика ткани и ведя простой прямой шов по краю, оставляя в самом конце отверстие около дюйма в ширину. Потом вывернула получившийся мешочек наизнанку, набила белым наполнителем из полиэстера, положила внутрь пару веточек сушеной лаванды и зашила отверстие. В уголке неровным петельным швом вышила инициалы Г. К. – первые буквы своих имени и фамилии, а также наших с мамой имен, Гвенни и Кристина.

Однажды поздней ночью я проснулась от воя сирен и бело-голубых огней машины неотложной помощи, которые плясали по стенам моей спальни. Я подошла к окну и увидела, как два санитара достают носилки из задних дверец машины. Я видела машину «неотложки» только в кино и вдруг подумала, что носилки означают, что мама умерла. Мне было слишком страшно открыть дверь, поэтому я осталась дрожать в своей темной спальне. Шум шагов и голоса долетали до меня из коридора нижнего этажа. Показалось, что я услышала голос Собонфу, низкий и встревоженный. Пару минут – или часов – спустя я увидела в окно, как те же двое санитаров погрузили тело матери в машину и увезли прочь.