Женева Ли – Предвестник (страница 33)

Он морщится, слегка щурясь на послеобеденном солнце.

— Уверена, что это хорошая идея?

Конечно, хер он даст мне оружие.

— Проехали. Сама разберусь.

— Слушай, — начинает он. — Если что-то найдешь, дай знать, и я приду, чтобы…

Но я уже решительно шагаю к линии деревьев, игнорируя его слова. Пойти в лес — это все равно что шагнуть прямо в пасть, которая вот-вот захлопнется. Дыхание перехватывает, ладони покрываются липким потом. Но я отказываюсь поворачивать назад и давать ему повод думать, что он был прав на мой счет.

Все силки пусты, кроме одного. Один сработал, но то, что в него попалось, отгрызло себе лапу, чтобы сбежать. Секунду я пялюсь на окровавленный клок шерсти. Животное все равно умрет, а я останусь голодной. Тонкий, кровавый след ведет в сторону, и я иду по нему глубже в лес, игнорируя чувство тревоги, нарастающее с каждым шагом. Потребность в еде берет верх над страхом.

Следа больше не видно, но никакого зверя нет. Кровь просто обрывается. Я все еще пытаюсь понять, где я сбилась с пути, когда за моей спиной шуршат листья. Я резко поворачиваюсь на звук. Сердце колотится так сильно, что скоро сломает ребра. Из подлеска с треском вырывается какая-то фигура, ломаются ветки и нечто тяжелое несется между деревьями. И почему я, блядь, не потребовала нож?

Я отступаю на пару шагов, спотыкаюсь об упавшую ветку, а треск приближается. Вскочив на ноги, я мчусь к пятнам света, пробивающимся сквозь густые стволы. Прорываюсь сквозь них. Сапоги скользят по опавшим листьям, и вот я добегаю до Инквизитора. Повернувшись ко мне спиной, он моется в озере, а его туника и доспехи лежат на камне неподалеку. Я втягиваю побольше воздуха в горящие легкие и кричу:

— Волк!

Он вздрагивает. Брызги воды разлетаются во все стороны, когда он с инстинктом воина бросается ко мне. Без своего кителя и брони он кажется еще огромнее. Сплошные резкие линии и первобытная мощь, словно в нем нет ни единой черты, способной поддаться или уступить. Солнце опустилось еще ниже, превратив воду в расплавленное золото, и его свет играет на сетке шрамов на его груди. Их вид заставляет меня остолбенеть, заставляет забыть, от чего я бегу.

Нет. Шрамы выглядят не так.

Эти линии и узоры соединяются и пересекаются, мерцая, словно звездный свет права по рождению покровителя.

— Я тебе не мешаю? — рычит он.

Я поспешно отворачиваюсь, пока он хватает свою тунику. Провалиться мне на этом месте. Он поймал меня на том, что я на него пялюсь. Наверняка он подумал…

Я борюсь с желанием снова посмотреть на эти метки, пока он натягивает рубашку.

Не понимаю, почему я так растерялась. Я видела мужчин и раньше. Но никогда с такими метками. Как будто все эти линии на его груди — это отметки того, что ему пришлось пережить, а все вместе они складываются в историю, которую я просто не в силах постичь.

— Оставайся здесь, — приказывает он.

Я распахиваю глаза и вижу, что он, держа в руках ножны, крадется к лесу в одних штанах, своей, теперь слегка влажной, рубашке и перчатках.

— Ты же не собираешься реально за ним пойти!

Но он вытаскивает меч, бросая мне ножны.

— А ты сможешь уснуть сегодня ночью, если я этого не сделаю?

Он бесшумно шагает между деревьями, не дожидаясь ответа. Я кидаю ножны рядом с его брошенным кителем, и, вопреки всякой логике и здравому смыслу, иду за ним.

— Инквизитор, давай просто найдем деревню. Рискнем, может нам повезет.

Обернувшись ко мне, он прячет меч за правую руку.

— Поверь мне. Безопаснее столкнуться с волками.

Звук раздается снова, на этот раз треск ближе. Шаги яростные и неровные. Меч Инквизитора рассекает воздух изящной дугой, когда он резко поворачивается на звук. Он поднимает клинок в сторону приближающегося хищника, в то время как из-за дерева неспешно выходит олененок с белыми пятнами на боках и замирает.

Инквизитор медленно опускает меч.

— Это, — бесстрастно произносит он, — Олень.

— Я знаю, кто это, — цежу я сквозь зубы. Мои щеки уже горят.

Но он продолжает свирепо смотреть на меня.

— Ты орала «волк» так, будто нас вот-вот разорвут на куски.

— Я так и думала!

— У него пятнышки, Арден.

— Ну извини, что не сделала паузу, чтобы рассмотреть его шерстку, пока эта неведомая херня на меня неслась!

Его челюсти сжимаются.

— Если ты будешь впадать в панику от каждого шороха листьев, ты угробишь нас обоих.

— О, приношу свои извинения, — огрызаюсь я. — В следующий раз я позволю этой хрени сначала пожевать меня, чтобы не доставлять тебе неудобств.

Я разворачиваюсь и марширую обратно в лес, стиснув зубы, чтобы мое унижение не превратилось в слезы, которые я отказываюсь ему показывать.

Я прислоняюсь к дереву, пытаясь взять себя в руки.

Впереди раздается тихий, сдавленный звук. Я отталкиваюсь от ствола и крадусь вперед, боясь спугнуть потенциальную дичь. В силки попался маленький серый кролик. Его лапка вывернута под неестественным углом. Он еще жив, дергается, пытаясь освободить застрявшую конечность.

Я опускаюсь рядом на корточки и нежно провожу рукой по его шерстке, шепча те же слова, что и раньше, когда Андри ходил со мной забивать дичь для ужина.

— Все хорошо, — приговариваю я, поглаживая его. — Давай я тебе помогу.

Кролик немного успокаивается, хотя я чувствую, как его крошечное сердце бьется в бешеном ритме.

Я ломаю ему шею так быстро и чисто, как только могу, а затем несу в лагерь. Инквизитор ждет у кучи дров, затачивая нож. Когда я подхожу, он поднимает глаза и в его взгляде все еще читается раздражение. Я бросаю мертвого кролика ему под ноги. Он моргает и поднимает его за уши, чтобы изучить мою работу.

— Ты свернула ему шею, — говорит он, вертя тушку в руках. — Большинство людей на такое не способны.

Я вытираю ладони о бедра, игнорируя тошнотворный кульбит в животе.

— Я не большинство людей.

— Нет, не большинство. — Он изучает меня так долго, что сердце подпрыгивает в груди. Я сглатываю, он отводит взгляд, разрезает шкурку двумя быстрыми взмахами ножа и потрошит кролика. Его руки двигаются с отработанным равнодушием.

Я не собираюсь отпускать его с крючка так легко.

— И ты не удивлен? После того, как я сбежала от волка?

— Ты сбежала от оленя. — Он отшвыривает потроха на дрова.

Я скрещиваю руки на груди.

— Я думала, что это волк.

Он бормочет что-то неразборчивое, затем говорит:

— По крайней мере, у тебя есть инстинкт самосохранения. Но если ответить на твой вопрос… Нет, я не удивлен.

— Но того осцена я ведь не убила.

— Тогда ты не была голодной. — Он смеется. Звук такой же короткий и острый, как нож в его руках. — Милосердие это привилегия, которую голодающие не могут себе позволить. — Он насаживает тушку на палку и протягивает мне. — Я разведу костер.

Я бросаю взгляд на темнеющее над головой небо. Тучи наползают на стремительно садящееся солнце, в воздухе собирается тяжелая сырость.

— Пойдет дождь.

— Будет не больше, чем морось, — отвечает он, продолжая укладывать дрова, а моей кожи касаются первые влажные капли.

Без костра приготовление еды тоже может оказаться привилегией, которую мы не можем себе позволить.

Но вместо того, чтобы чиркнуть спичкой, Инквизитор чертит палкой на земле ноктиметрический узор. Ничего не происходит, и он матерится, стирая линии носком сапога. Не знаю, чего он ожидает от сырой почвы. Но когда он чертит его снова, линии вспыхивают синим, затем белым, и древесина взрывается пламенем, хотя дождь немного усиливается.

— Как? — я наклоняюсь, чтобы изучить символы.

— Военная штука, — объясняет он. — Горит в любую погоду, но может потребоваться несколько попыток. Эта магия сложная, но необходимая. Сама поймешь, когда мы доберемся до Веннаро.