Женева Ли – Предвестник (страница 11)

Но он не отдергивает портьеру. Я задерживаю дыхание и слышу тихое бормотание голосов. Я не могу разобрать ни слова из-за шума крови в ушах, но внутри что-то дергается — та невидимая нить снова натягивается — и я знаю, что говорит именно он.

Может быть, он шел за мной, но не увидел, куда я свернула. Может, он спрашивает хозяйку лавки, не видела ли она меня.

Мой взгляд скользит вверх по лестнице. Возможно, там я найду убежище. Или хотя бы то место, что сейчас ближе всего ко мне, учитывая, что между мной и выходом стоит он. Хозяйка никогда не скажет, что я там. Она ни за что не отправит Инквизитора в комнату, полную запрещенных текстов.

Я на цыпочках крадусь по ступенькам, как в детстве, когда хотела увильнуть от работы по дому или уроков. Проскальзываю за штору наверху и замираю: паника отступает ровно настолько, чтобы я наконец уловила обрывки разговора внизу.

До меня доносится низкий голос Инквизитора. Большая часть слов все еще теряется, но кое-какие долетают вверх по лестнице.

— …как обычно.

— Разумеется, милорд. — Ее высокий голос звучит отчетливее, но теперь в нем появилось что-то другое. В нем больше нет насмешливой скуки, скорее что-то осторожное и отработанное. — Как всегда, второй этаж в вашем распоряжении. Я позабочусь о том, чтобы вас не беспокоили.

Сердце чуть не выпрыгивает из груди. Второй этаж. Тот самый этаж, на котором я стою прямо сейчас, окруженная, блядь, теми самыми особенными текстами, на которые она намекала.

Пол вздрагивает, когда его тяжелые ботинки опускаются на первую ступеньку.

Этот звук бьет меня наотмашь, как будто мне на голову вылили ведро ледяной воды. Я разворачиваюсь, лихорадочно ища, где бы спрятаться. Левую часть комнаты заполняет лабиринт плотно забитых стеллажей, а в противоположном углу приютился потертый стол. Пространство здесь организовано еще хуже, чем в магазинчике внизу: книги валяются на полу, втиснуты на полки под немыслимыми углами, сложены в шаткие башни. Некоторые упали и расползлись по полу, как лавина.

И сами книги… Я мельком замечаю их корешки, пока пробираюсь к просвету между высоченными шкафами. От символов, вытисненных на обложках, мурашки бегут по коже. Символы и узоры, которые, кажется, меняются под моим взглядом. Слова на языках, которых я не знаю.

Я чуть не спотыкаюсь о раскрытую книгу и, пытаясь удержать равновесие, замечаю иллюстрацию: гротескно искореженный человек, руки и ноги вывернуты под странными углами, спина выгнута горбом. Это не просто запрещенные книги.

Это опасные книги.

Шаги становятся ближе, и я быстро петляю между стеллажами, втискиваясь в узкую щель между самым дальним шкафом и стеной. Я задеваю полку бедром, и одна из книг падает. Приседая на корточки, я ловлю ее подолом юбки, прежде чем она ударяется о пол. Прижав ее к груди, я подтягиваю юбку дальше за стеллаж и подглядываю в маленькую щель, как раз в тот момент, когда Инквизитор входит внутрь. Он останавливается и оглядывается; на одну короткую, ужасающую секунду я уверена, что он слышит, как колотится мое сердце.

Бросаю взгляд на книгу, которую все еще держу в руках, и подавляю вздох при виде иллюстрации на обложке: ворон, объятый пламенем. Под рисунком по обложке раскинулась пепельно-черная диаграмма: изящная, продуманная и незаконченная. Ее линии пересекаются, но не заканчиваются, а скорее растворяются во тьме.

Павшее созвездие?

То самое, что теперь закрашено черным в шестой нише Королевской Астролатории, как предупреждение о гордыне.

Наши пять семей объединились с генералом Титом против этого Ордена, когда он начал злоупотреблять своей магией. Мы едва не проиграли их силе. Вынужденные перегруппироваться на юге, мы умоляли Звезды помочь нам одолеть их.

И Звезды ответили.

Несмотря на то, что у шестой родословной был доступ к самой глубинной магии в Антаресе, они не получили никаких знамений. Никакого предупреждения. У них не было времени на побег, когда Звезды встали на сторону наших семей против них, и землю сотряс вулкан, тихо возвышавшийся на северной границе их провинции.

Не выжил ни один член шестого ордена, словно Звезды протянули руку и стерли их с лица земли. Когда дым и пепел рассеялись, все население провинции исчезло. Осталась лишь выжженная пустошь. Их созвездие упало с неба, оставив после себя Ночной Шрам — полосу бесконечной тьмы без единой выжившей звезды в этой пустоте.

Книга об этом не должна прятаться в лавке. Она должна была быть уничтожена еще несколько поколений назад. Любому, кого поймают с текстами о павшем созвездии, грозит…

Смерть.

Им грозит смерть.

Язык превращается в наждак и прилипает к небу. Если меня поймают здесь, с этой книгой в руках, меня не спасет никакая благородная кровь. Внезапно то, что я сделала прошлой ночью, кажется мне настоящей ерундой, а сегодняшний ритуал — наименьшей из моих проблем. Мне повезет, если я доживу до заката.

Я вжимаюсь глубже в свое укрытие, не смея дышать и застыв в неудобной позе, от которой мышцы ног горят от напряжения. На лбу выступают капельки пота. Я не могу рисковать и пошевелиться. Если он меня найдет…

Я вижу только нижнюю часть его тела, он шагает вперед и берет книгу из стопки под единственным грязным окном в комнате. Затем он берет еще одну книгу, поворачивается, садится за древний стол, отодвигая лежащие там тома в сторону, и открывает первую книгу.

Он здесь не из-за меня. Он здесь, чтобы… почитать?

Либо этот садистский мудак знает, что я здесь, и просто играет со мной, либо он изучает книгу, полную запретных знаний.

Я могла бы обнаружить себя. Выйти сейчас, прикинуться дурочкой, признаться, что заблудилась, и попросить его о помощи. Но книга в моих руках — это приговор. Скорее всего, даже просто держать ее в руках, уже преступление. К тому же, прошлой ночью я произвела на него не самое лучшее впечатление.

Оставаться в таком положении, сидя на корточках, становится все труднее. В любой момент я могу завалиться набок, как те небрежно брошенные книги, что валяются по всему полу.

Может быть, он проявит милосердие. Смехотворная мысль. Неважно, что сказала веспер прошлой ночью.

Никто не достигает такого ранга благодаря милосердию.

Ноги начинают слабеть, и я сильнее опираюсь о стену. Не имеет значения, почему он здесь. Важно, кто он. Если он читает то, что ему не положено, он убьет меня за то, что я узнала его секрет. Если он выполняет поручение короны, он убьет меня за то, что я держу эту книгу. Для меня все закончится либо тем, что он свернет мне шею здесь на месте, либо потащит меня на допрос, который, скорее всего, закончится публичной казнью.

В любом случае моя семья будет уничтожена. Если их не казнят вместе со мной. Непоколебимый Бродерик. Гордая Исидора. Безрассудный Андри. Преданный Кирен. Все они умрут из-за меня.

Инквизитор снова поднимается и идет прямо к тому стеллажу, за которым я прячусь. Пытаюсь зажмуриться, будто он не сможет увидеть меня, если я не буду видеть его, но глаза отказываются подчиняться.

Он тянется за книгой прямо над моим укрытием, так близко, что его рукав касается дерева всего в паре дюймов от меня. Полки загораживают верхнюю половину его лица, оставляя на виду лишь полные, четко очерченные губы и подбородок с ямочкой.

Он подносит руку ко рту и стягивает перчатку зубами, оставляя ее болтаться в губах. Даже в тусклом свете я вижу, что он носит перчатки не только ради тепла.

Вдоль всей кисти его руки тянется серебристый шрам. Отметины слишком точные, слишком четкие для обычной раны. Линии больше похожи на клеймо или, возможно — мой желудок делает кульбит — они были намеренно вырезаны на его плоти. Это не символ рогатого волка его ордена, не метка его права по рождению, это ноктиметрия. И это совершенно незнакомый мне узор. Может, это заклинание силы, предназначенное только для ордена Мариус? Другие ордены не вырезают магию на своей коже, но у военных все может быть иначе.

Капля пота стекает мне в глаз. Глаз жжет. Я прикусываю губу, чтобы не издать ни звука. Каждая секунда тянется, как час.

Инквизитор проводит покрытой шрамами рукой по полке, его пальцы скользят по корешкам одной книги за другой, пока, наконец, не останавливаются. Темный кожаный переплет, кажется, поглощает свет. Он вытаскивает книгу так решительно, что я успеваю заметить лишь две тисненые буквы, когда он ее переворачивает.

S и C.

Книга раскрывается в его руках, и он перелистывает несколько страниц. Он проводит указательным пальцем по абзацу. Его губы беззвучно шевелятся во время чтения, а потом он захлопывает ее с глухим ударом, который отдается эхом в моем сердце.

А затем он прячет ее под свой красный плащ.

Он снова натягивает перчатку, скрывая этот пугающий шрам. В груди немного отпускает, но вдруг он замирает. Его голова слегка наклоняется, открывая вид на четко очерченный, выразительный нос с небольшой горбинкой. Его ноздри раздуваются, как у хищника, почуявшего добычу, и я забываю, как дышать.

Но затем он разворачивается и уходит прочь, отодвигая штору и тяжело топая вниз по лестнице. Внизу звенит дверной колокольчик, но я остаюсь парализованной.

Я отсчитываю тридцать ударов сердца, потом шестьдесят, потом сто. Онемевшие ноги колет тысячами иголок, но я не шевелюсь. Дыхание сбивается от перенапряжения, но я продолжаю ждать.