Желько Максимович – Любовь, Синастрия двух карт (страница 5)

— Не будет, — согласился он.

— Тогда почему мы здесь?

Дмитрий смотрел на нее. Ее волосы были влажные от снега. На ресницах лежали маленькие кристаллики льда.

— Потому что сейчас мы здесь, — ответил он. — Потому что это соединение. Юпитер и Сатурн встречаются, и в этот момент правила другие.

— Какие правила?

— Честности. Истины, которая хуже, чем ложь, но правда.

Она села на скамью — не спросив, просто села. Он сел рядом, не слишком близко, но и не далеко.

— Расскажи мне о Петере и Маше, — попросила она.

Он рассказал. О том, как Петя рождался в ледяной день в феврале, и первое, что он почувствовал, когда узнал о его рождении — это не счастье, а ответственность, физическая, как удар по груди. О том, как Маша смеется, когда он щекочет ее, и этот смех — самый чистый звук, который он когда-либо слышал. О том, как Ирина, его жена, проходит мимо его кабинета по утрам, и каждый раз, проходя, включает свет, хотя знает, что он уже проснулся. Это ее способ сказать я здесь. Ты не один.

Елена слушала не перебивая. Когда он закончил, она взяла снег с подлокотника скамьи и стала сжимать его в руке.

— А ты рассказываешь Ирине про встречи с клиентами? — спросила она.

— Иногда.

— Про эту встречу расскажешь?

— Да, — сказал он.

Она кивнула. Снег в ее руке начал таять, стекая между пальцами.

— Мы не можем быть вместе, — сказала она. Не грустно. Как констатацию факта. Как прочтение карты.

— Нет.

— Но мы уже вместе. Прямо сейчас. На этой скамье. При этом снеге. В этот момент соединения.

Дмитрий ничего не ответил. Он просто сидел рядом с ней и смотрел на пруд, на силуэты деревьев, на то, как снег падал и падал, создавая иллюзию, что город вокруг них медленно растворяется, что они остаются одни в чистом белом пространстве.

— Когда ты была маленькая, — сказал он вдруг, — ты веришь в то, что пути пересекаются случайно?

— Нет. Я верила в то, что все — для чего-то.

— Может, это правда. Может, я встретил тебя, чтобы понять что-то про Ирину. Чтобы увидеть ее иначе.

Елена посмотрела на него.

— Значит, я — урок?

— Ты — встреча. Не то же самое.

Ее мобильный зазвонил в кармане пальто. Она посмотрела на экран. Матовое лицо.

— Это он?

— Да.

Она не ответила. Звонок прошел в голосовую почту. Через минуту пришло сообщение. Текстовое.

Как дела? Скучаю.

Елена прочитала вслух. Потом положила телефон в карман.

— Я скажу ему, что встретила интересного человека на конференции. Что разговаривали про астрологию.

— Это будет правдой.

— Но не всей правдой.

— Редко кому удается сказать всю правду, — ответил Дмитрий. — Это — невозможно. Это — не требуется.

Они сидели еще долго. Снег покрывал их пальто, волосы. Дмитрий чувствовал холод, но не двигался. Холод — это была реальность. Это было верно. Это было сейчас.

Около одиннадцати она встала.

— Мне пора, — сказала она.

— Я знаю.

Они прошли обратно молча. Когда вошли в холл гостиницы, на мраморе остались мокрые отпечатки их шагов. Охранник посмотрел на них — двух мокрых людей, вернувшихся с прогулки в снеге. Его взгляд был нейтральным.

— Спасибо, — сказала Елена.

— За что?

— За честность. За то, что не врал про Ирину. За то, что не притворялся.

Он кивнул.

Она подняла в лифт на третий этаж. Дмитрий смотрел, как двери закрываются, как исчезает ее лицо, как остается только цифра над дверью — три, два, раз.

В номере у него было семь пропущенных звонков от Ирины.

Он позвонил обратно.

— Где ты был? — спросила она. Не со злостью. С беспокойством.

— Гулял. В живую мне нужен воздух после этих конференций.

— О, ты мне говорил про это. Извини. Я просто вспомнила про квитанцию за электричество и хотела спросить.

Это было трогательно — что она могла забеспокоиться и вернуться к быту. Это был ее способ показать, что дома. Что он — дома.

— Все в порядке? С детьми?

— Спят оба. Маша прижимает твой старый свитер. Ты ей его дал?

— Да.

— Она спит с ним как с плюшевым мишкой. Это мило.

Дмитрий закрыл глаза.

— Люблю вас, — сказал он.

— И я тебя, — ответила Ирина. — Завтра же вечер?

— Да, завтра вечером.

После разговора он сидел на кровати в пальто и смотрел на стену. Напротив висела репродукция — какая-то абстрактная живопись, наверное, Кандинский. Он смотрел на нее и думал о том, что Елена говорила про свои картины. Я хочу написать не Овна, а что значит быть Овном изнутри.

Что значит быть человеком, который встретил другого человека и знает, что это — поворотная точка, но не может ничего с этим сделать?

Что значит выбрать границу, когда граница — это боль, но отсутствие границы — разрушение?

Дмитрий встал, снял пальто, подошел к окну.

Снег все еще падал. Москва спала. Где-то на третьем этаже Елена, наверное, тоже смотрела в окно, смотрела на этот же снег, на эту же ночь, на этот же Великий момент, когда Юпитер и Сатурн встречаются в одной точке и все на земле — в суставах людей, в сердцах, в корнях деревьев, в памяти воды — все ощущает: что-то меняется, что-то не возвращается.

На утро, когда он вышел на завтрак, ее не было за столом.