Желько Максимович – Истории, За все виновата кошка (страница 3)

На кухне Апель обернулся, посмотрел на нее янтарными глазами и произнес короткое требовательное мрр, что на кошачьем языке означало примерно следующее: ты опоздала на двенадцать минут, это возмутительно, и я намерен вычесть это из своего расположения к тебе, однако жду подтверждения. Мария Ивановна открыла холодильник, достала паштет в серебристой упаковке, наполнила миску. Апель ел быстро, деловито, не отвлекаясь.

Она поставила чайник и облокотилась на подоконник. За стеклом был двор, серый и неподвижный в предрассветной хмури. Машины стояли припорошенные первым слабым снегом, который еще не решил окончательно, оставаться ли ему. Фонарь мигал. Мария Ивановна смотрела на этот фонарь и думала о том, что надо бы позвонить в ЖЭК — мигает уже третью неделю. Потом подумала, что не позвонит. Потом подумала, что, может, позвонит. Потом чайник закипел, и мысль рассеялась, не достигнув никакого берега.

Она пришла на работу в Книжный маяк семь лет назад — тогда, когда жизнь еще выглядела понятно устроенной, как хорошо размеченная карта. Муж, работа, квартира, отпуск раз в год — обычно на море, иногда на дачу к его родителям, что было значительно менее приятно, но Мария Ивановна умела терпеть. Терпение она считала не добродетелью, а просто способностью — примерно как умение плавать или ориентироваться в метро. Оно либо есть, либо нет, у нее было.

Книжный маяк — крупная интернет-библиотека с разветвленной логистической сетью и службой поддержки, которая работала в три смены — принял ее без особого энтузиазма и без особого сопротивления. Просто открылось место в отделе обработки заявок, и она подошла: опыт работы с документами, внимательность, умение справляться с монотонностью. Последнее, пожалуй, было главным: работа в основном состояла из повторяющихся действий, требующих точности, но не воображения. Принять заявку, внести в реестр, проверить статус, ответить клиенту, закрыть файл. День за днем. Неделя за неделей. Мария Ивановна справлялась.

Виктор Степанович в те первые годы нравился ей за стабильность — так же, как нравилась работа. Он никогда не кричал, редко сердился, не требовал ничего выдающегося. Он был инженер строитель с аккуратными руками и привычкой читать перед сном технические журналы, которые складывал в ровные стопки у кровати. По субботам они ходили на рынок. По воскресеньям смотрели кино — обычно что-нибудь необременительное, без претензий. Это была жизнь, в которой все находилось на своем месте, и Мария Ивановна долго не задавала себе вопрос, нравится ли ей это. Вопрос казался излишним.

А потом появился Апельсин.

Котенка принесла Надежда Сергеевна — соседка с четвертого этажа, маленькая, быстрая женщина, которая всегда двигалась так, будто опаздывала. Она позвонила в дверь в воскресенье вечером, держа картонную коробку из-под обуви обеими руками, и сразу заговорила, не давая возможности вставить слово: аллергия, у зятя аллергия, он приехал в пятницу, прямо из аэропорта, и немедленно опух, ничего сделать нельзя, котенок хороший, рыжий, недели три от роду, подобрала возле помойки в четверг, не могу оставить, возьмешь? Нет? Жалко, такой хорошенький.

Мария Ивановна взяла коробку, и это было ошибкой — в том смысле, что после этого уже невозможно было сделать вид, что ничего не произошло. Потому что в коробке, в куске старого полотенца, лежало маленькое рыжее существо, которое посмотрело на нее такими глазами — огромными, несоразмерными маленькой голове, цвета незрелого янтаря — что что-то внутри у Марии Ивановны просто остановилось. Не сердце. Что-то другое, чему она не знала названия. Что-то, что обычно шло своим привычным ходом, молча и механически, — и вдруг замерло.

Котенок был размером с ее кулак. Он дрожал. Он был совершенно один в мире.

Виктор Степанович сказал из глубины квартиры: Кто там? Она не ответила. Закрыла дверь. Поднесла коробку к груди.

Апель вырос в кота монументального и абсолютно уверенного в собственной исключительности. Рыжий, длинношерстный, с хвостом, который он носил вертикально, как флаг нейтральной страны, — гордо и без агрессии, просто как факт. Он не попрошайничал. Он требовал — с достоинством, которое исключало возможность отказа. Мария Ивановна обнаружила, что не может отказать. Это было новое открытие о себе: оказывается, она умеет давать, когда нет сомнения в том, что это нужно. Когда живое существо смотрит на тебя и в этом взгляде нет ни упрека, ни манипуляции, только чистая, незамутненная потребность — и ты ее закрываешь, и это хорошо.

С Виктором Степановичем все было иначе. С ним всегда было что-то еще: ожидание, которое она не до конца понимала, невысказанные требования, которые она угадывала, но не умела угадать точно. Он был человеком, что делало его бесконечно сложнее кошки.

Мария Ивановна не думала об этом в таких словах. Она вообще редко думала словами — скорее ощущениями, движениями, привычками. Она просто замечала, что устает от разговоров с мужем и не устает от разговоров с Апелем. Что с мужем надо выстраивать каждую фразу, угадывая, как она будет принята, — а с котом можно говорить что угодно, хоть про фонарь во дворе, который мигает третью неделю, и он будет слушать со своей невозмутимой янтарной внимательностью.

Виктор Степанович поначалу смотрел на кота с тем же умеренным терпением, с которым смотрел на большинство явлений, не входящих в его планы. Потом терпение стало тоньше. Мария Ивановна видела это, но не знала, что с этим делать. Она пробовала: готовила его любимые котлеты, планировала поездку на море — в этот раз без дачи родителей. Но что-то уже сместилось. Центр ее гравитации переместился так незаметно, что она сама не заметила — пока однажды не поняла, что поднимается ночью кормить кота раньше, чем встает поставить чайник для мужа. Что думает об очередном визите к ветеринару с большей конкретностью, чем о годовщине свадьбы.

Она не выбирала. Просто у кота потребности были яснее.

В то утро, в среду, восемнадцать дней назад, Виктор Степанович встал раньше обычного. Мария Ивановна слышала его через стену — неторопливые, размеренные движения, характерные для человека, который принял решение и больше не колеблется. Она лежала и слушала. Апель спал у нее в ногах.

Когда она вышла на кухню, чашка кофе уже стояла на столе — его подарок, его последний жест правил игры, которые он знал лучше, чем она. Он стоял у окна, одетый, с руками в карманах. Смотрел во двор. Потом обернулся.

Маша, — сказал он. — Я ухожу.

Голос был ровным. Без дрожи, без надрыва — именно это и было страшно. Не то, что он уходил. А то, что это уже не требовало усилий.

К Людмиле. — Небольшая пауза. — Она человек. А не кошка.

Мария Ивановна смотрела на него. Она думала: это несправедливо сформулировано. Она никогда не говорила, что Апель важнее. Она никогда не делала выбора — это само так вышло, постепенно, незаметно, как вода, которая точит камень не потому что хочет его сточить, а просто потому что течет. Потом она подумала: а он прав. Он имел в виду другое, но он прав.

Апель в этот момент подошел и потерся о ее ноги. Мягко, тепло, совершенно не понимая ситуации.

Виктор Степанович ждал чего-то. Слез, наверное. Или слов. Она не дала ни того, ни другого — не из гордости, а просто потому что не смогла. В горле что-то сжалось и не пускало. Она смотрела на чашку кофе. Кофе дымился. Он хорошо варил кофе — всегда правильно, всегда вовремя. Это она всегда ценила.

Мужчина как цветок, — сказала она наконец. — Если поливать — цветет. Если нет — увядает. А потом находит другой подоконник.

Она сама не знала, зачем сказала это. Может, чтобы вложить в происходящее хоть какую-то форму, потому что без слов оно было слишком бесформенным и страшным. Виктор Степанович посмотрел на нее долго, потом взял сумку — она уже стояла в прихожей, собранная заранее, что тоже было характерно для него: аккуратность до конца — и вышел.

Дверь закрылась без хлопка. Тихо.

Глава 3. Ошибка в реестре

Существуют ошибки, которые можно объяснить. Усталость, спешка, невнимательность — все это понятно, все это допустимо в качестве причины. За такими ошибками стоит человек, которого можно пожурить, который сам себя пожурит, который исправит и пойдет дальше. Эти ошибки входят в норму погрешности любой живой системы, и система знает об этом, и закладывает ее заранее, и терпит.

Но существуют ошибки другого рода. Те, что рождаются не из невнимания, а из боли — из того особого состояния, когда человек технически присутствует на рабочем месте, технически выполняет действия, технически нажимает клавиши в нужной последовательности, — но внутри у него в это время происходит что-то совершенно другое, что-то огромное и беззвучное, как обрушение под водой. Там нет взрыва. Там нет грохота. Просто все, что стояло — перестает стоять. Медленно, неостановимо, в полной тишине.

Такие ошибки страшнее. Потому что человек, их совершающий, не знает, что совершает. Он думает, что работает. Он думает, что справляется. Он думает: вот, я пришла, я сижу, я открываю файлы, значит все в порядке, значит я держусь. И никто вокруг не знает, что происходит — потому что внешне все выглядит правильно. Руки двигаются. Экран светится. Цифры вносятся в нужные строки.