Желько Максимович – Астро, Дома, в которых мы живём (страница 3)

Он был заметно бледнее, чем месяц назад. В первый день — в марте, на поле — у него была бледность человека, не высыпающегося хронически: сероватая, с синевой под глазами. Сейчас — другая. Прозрачная почти. Свет из северных окон падал на него и как будто не задерживался, шёл дальше.

Пальто провисало на плечах иначе. Раньше оно было велико — теперь казалось, что плечи стали уже. Клиент похудел за апрель.

— Вы болеете? — спросил я.

— Я умираю с момента рождения. — Пауза. — Как и вы.

Это могло быть философией, а могло — ответом. Я не стал уточнять.

Он прошёл мимо меня к центральному сейфу. Не открывая, провёл ладонью по поверхности — медленно, от верхнего угла к нижнему, как проверяют температуру.

— Второй дом — это ценности, — сказал он. — Не деньги. Деньги — только одна из форм. То, что мы считаем своим. То, что держим, потому что боимся потерять.

— И что вы хотите держать здесь?

— Ничего. — Он обернулся. Карий глаз — на меня. Серый — мимо, чуть в сторону сейфа. — Тельцу нужно научиться, что обладание — иллюзия. Это самый трудный урок второго дома. Потому что Телец по природе своей — накопитель. Он знает ценность. Он умеет ценить. Но иногда ценность превращается в груз.

Я посмотрел на фотографию в своей руке. Всё ещё держал. Положил обратно в сейф, не понимая, почему взял.

— Смотрите, — сказал он.

Он подошёл к боковой стене и провёл рукой по стыку между двумя панелями. Нажал в определённом месте — я не увидел, где именно — и панель сдвинулась. За ней оказалось зеркало. Не маленькое — во всю высоту панели, от пола до карниза. Он сдвинул следующую панель. Ещё зеркало. И ещё.

Я понял, что вся стена — зеркала. Панели были только на петлях, спереди. За каждой — отражающая поверхность. Когда все панели открылись, комната удвоилась, утроилась. Пять сейфов стали десятью, двадцатью. Я стал двадцатью собой, и все смотрели в разные стороны, и у всех в руках было что-то, чего я не замечал — пока не увидел в отражении: я держу фотографию. Та, что я якобы положил обратно. Она была у меня в руке.

Я положил её. На этот раз — на постамент центрального сейфа.

— Мы владеем только тем, от чего готовы отказаться, — сказал клиент тихо, как говорят о вещи, которую уже не нужно доказывать.

Он ушёл через двадцать минут. Сказал только, что вернётся в конце месяца. Не объяснил, что я должен делать двадцать восемь дней в этой комнате, — и тем не менее я понял, что должен приходить. Каждый день. Это было понятно, как бывает понятно без слов, что встреча состоится, даже если время не назначено.

Рабочие закончили смежный сектор к двадцать второму апреля и перешли дальше, к третьему. Я ходил проверять — утром на третий сектор, потом возвращался во второй. Сидел. Смотрел. Ходил от сейфа к сейфу, открывал, закрывал.

Первые несколько дней я не трогал содержимое. Просто смотрел. Засохший цветок лаванды. Ключ от неизвестной двери. Фотография — она перебралась обратно в свой сейф, третий угловой, хотя я её не перекладывал. Четвёртый угловой был пуст совсем, даже пыли не было. Центральный — закрыт.

Я пробовал открыть центральный. Ручка поворачивалась легко, механизм не сопротивлялся, но дверца не двигалась. Не заперта — просто не открывалась. Как будто внутри держит что-то тяжёлое.

На пятый день я положил в первый угловой сейф — тот, с лавандой — визитную карточку. Свою. Имя, телефон, должность: -архитектор-. Утром визитки не было. Лаванда осталась.

Я положил монету. Монету унесло.

Записку. -Проверка-. Ушла.

Тогда я начал класть каждый день что-то из карманов. Не специально выбирая, просто вытряхивал — что было: талон на парковку, пустой стержень от ручки, чек из супермаркета. К следующему утру — чисто. Только лаванда в первом, ключ во втором, фотография в третьем. Четвёртый — всегда пустой. Центральный — закрыт.

На восьмой день я попытался взять ключ из второго сейфа и унести домой. Положил в карман куртки. Когда вечером выворачивал карманы над раковиной — ключа не было. Я не помнил, чтобы его ронял.

Запах в комнате менялся.

Я понял это не сразу, а примерно на второй неделе. С утра он был одним — дерево, металл, немного пыли. Ближе к полудню, когда солнце поднималось и давало косой свет в боковые окна, появлялось что-то ещё. Теплее. Органичнее. Что-то, что я бы назвал -жильё-, если бы слово это не было таким расплывчатым. Запах обитаемости.

Я начал думать о своей квартире. Что в ней пахнет? Я не знал. Человек не чувствует запах собственного дома — обоняние адаптируется. Это знают все, но обычно не думают об этом.

Что я держу? Физически: мебель, книги — немного, в основном технические, — одежда, инструменты, компьютер. Ничего лишнего. Я привык переезжать раз в несколько лет и каждый раз выбрасывал то, что накопилось. Коллеги иногда говорили: ты живёшь как временно. Я отвечал: все живут временно. Они смеялись. Я не смеялся.

Что я держу нематериально? Я долго сидел с этим вопросом в пустой комнате с открытыми зеркалами за панелями, и зеркала множили меня, думающего, и все мои отражения тоже, видимо, думали. Привычки. Маршруты. Способ раскладывать чертежи — всегда слева направо, всегда по масштабу. Манеру отвечать на звонки — второй гудок, не первый и не третий. Что ещё.

Женщину я не держал. Никакую конкретную. Было несколько — давно, по-разному — и каждый раз заканчивалось не разрывом, а растворением. Я не замечал, как они уходили, потому что, кажется, не замечал достаточно, пока они были. Это не вина и не добродетель — просто особенность. Как разноцветные глаза. Просто так устроен.

Фотография в третьем сейфе смотрела вбок. Я смотрел на неё. Ваниль и дождь.

На пятнадцатый день в комнату зашёл кто-то из рабочих — Гриша, молодой парень, занимавшийся проводкой в третьем секторе, — попросил рулетку. Я протянул. Он огляделся, свистнул негромко.

— Богатая комнатушка. Чья?

— Клиента.

— А сейфы — настоящие?

— Настоящие.

— Что внутри?

— Ничего, — сказал я.

Гриша пожал плечами — пустые сейфы были для него странностью, но не загадкой, богатые люди делали и не такое — и ушёл.

Я остался один. Смотрел на четвёртый сейф — всегда пустой. Думал: а что он ждёт? Для чего оставлен. Телец учится отпускать — это он сказал. Но четвёртый угловой никогда ничего не держал. Отпускать нечего.

Может быть, это и есть урок четвёртого: не всякое место должно быть заполнено. Иногда пустота — не потеря, а намерение.

Я сел на пол в центре комнаты — постамент центрального сейфа был рядом, я оперся спиной о деревянный бок. Холодный, несмотря на апрельское солнце снаружи. Металл держит холод.

Что я хотел бы положить сюда и забыть? Этот вопрос пришёл сам, без усилия. Привычку откладывать. Страх перед телефонным звонком, когда звонят незнакомые номера — хотя я на него отвечаю, всегда отвечаю, но всегда с секундной паузой внутри, пока рука поднимает трубку. Воспоминание об отце — не конкретное, а общее, ощущение его присутствия в комнате, которое у меня есть даже сейчас, через двенадцать лет после его смерти, — тяжёлое, сложное, не ужасное, но неудобное, как камень в ботинке, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать, а когда снимаешь — удивляешься, что ходил.

Я мог бы положить всё это сюда. Положить и уйти. И к утру — ничего.

Я не встал. Не открыл ни одного сейфа. Просто сидел.

---

Прогрессивная Луна двигалась. Я не видел этого, конечно, — прогрессированная Луна не видна глазом, это математическая точка на карте, производная от реального движения. Один день жизни равен одному году прогрессии. За двадцать восемь дней Луна проходит через градусы — медленно, почти незаметно, но системно. Она входит во второй дом и занимает его. Что это значит практически, я всё ещё не понимал до конца. Но по ночам, перечитывая эфемериды и астрологические тексты, которые теперь были у меня в планшете, я находил одно описание, возвращавшееся в разных формулировках: -Луна во втором доме активирует потребность в безопасности через обладание. Человек ищет стабильности в материальном. Параллельно — риск чрезмерной привязанности-.

Тяжесть на затылке появилась примерно на третьей неделе. Не физическая — не мышечная. Что-то вроде пристального внимания сзади. Я оборачивался. Никого. Зеркала за открытыми панелями множили комнату, и в каждом зеркале было другое зеркало, и в том — ещё одно. Пустые сейфы, отражённые до горизонта.

Я нёс с собой всё меньше. Сначала перестал брать мелочь — монеты всё равно исчезали. Потом убрал из карманов ненужные карточки: скидочные, от парковок, просроченные. Потом заметил, что перестал носить портмоне. Клал в карман только телефон, ключи и одну карточку. Этого хватало.

На двадцать второй день я поймал себя на том, что вышел из дома, не взяв ничего. Дошёл до лифта и вернулся только потому, что в метро нужна карточка. Снова прошёл мимо — без ощущения потери. Как будто карманы были правильного размера только тогда, когда пустые.

Он пришёл в двадцать восьмой день, ровно в полдень, когда Солнце — в Тельце, в соединении с Венерой, как было предсказано в эфемеридах — стояло в верхней точке. Северные окна давали холодный ровный свет. Панели были закрыты — я закрывал их каждый вечер, открывал каждое утро, не зная зачем, просто это казалось правильным. Ритуалом.

Клиент вошёл и остановился посередине. Огляделся медленно. Я не мог понять, что он смотрит — комнату или что-то в ней, мне невидимое.