Желько Максимович – Астро, Дома, в которых мы живём (страница 2)

Асцендент в Овне — первый дом, начало, маска, которую мир видит. В его чертеже первая комната называлась -Я есть-. Два слова — утверждение существования. Самое простое и самое невозможное.

Я положил обе бумаги рядом. Они лежали точно, как если бы один наслоился на другой — зеркало и отражение, и непонятно, где что.

Строительство я начал через три дня. Завёз геодезистов, разметил ось, вызвал буровую — фундамент пришлось сваевым, земля под полем оказалась неожиданно сложной: торф перемежался с глиной, уровень грунтовых вод высоковат для марта. Клиент не приезжал. Не звонил. Я сохранил его номер в телефоне под именем -Клиент (12 комнат)- и перечитал это несколько раз. Дурацкая запись. Но другого имени у меня не было.

Рабочие приходили в семь. Уходили в шесть. Дни стали длиннее — равноденствие сделало своё: каждые сутки прибавляли по несколько минут. Я замечал это. Вечером, когда закрывал планшет с чертежами, небо за окном было ещё светлым, и это казалось неправдоподобным — как будто кто-то передвинул выключатель, пока я не смотрел.

По ночам я изучал астрологию. Не потому, что поверил — потому что иначе не мог понять задание. Архитектор не строит, не зная назначения здания. Двенадцать домов гороскопа оказались старой системой описания жизни: первый — личность, второй — имущество, третий — коммуникация, четвёртый — корни. Дальше — дети и творчество, служение, партнёрство, смерть и наследство, путешествия и вера, социальный статус, дружба, растворение. Колесо. Не линия.

Асцендент — точка горизонта в момент рождения. Знак, который восходил, когда ты появился на свет. Первый дом. Маска. Не фальшь — просто то, что снаружи. То, что мир видит раньше, чем ты успеваешь что-то сказать.

Я перечитал описание Овна на Асценденте. -Прямота. Инициатива. Нетерпение. Тело как инструмент. Энергия, ищущая выхода. Часто рождается в сложных обстоятельствах. Жизнь начинается с усилия-.

Жизнь начинается с усилия. Это было похоже на правду, хотя я не знал, на чью.

На восьмой день работ, под вечер, когда рабочие уже разъехались и я один обходил площадку, проверяя, правильно ли стоят опалубочные щиты, я услышал шаги. Обернулся.

Клиент стоял у края площадки. Всё то же чёрное пальто. Лицо немного другое — не то, чтобы постарело, но сузилось. Щёки запали. Серый глаз двигался иначе, чем карий: карий смотрел на меня, серый — на что-то сбоку, чего я не видел.

— Вы могли бы позвонить, — сказал я.

— Я не знал, что вы здесь.

— Я здесь каждый день.

— Я знаю.

Пауза. Он смотрел на опалубку. На разметочные колышки. На ещё незастывший бетон в угловых блоках.

— Первая комната — зеркальный зал, — сказал он. — Стены должны быть зеркальными. Не все — только восточная и западная. Север и юг — матовые, белые. Чтобы отражение было, но не бесконечным. Бесконечное отражение — это не про первый дом.

— А про какой?

— Про двенадцатый. Там — бесконечность. В первом — просто образ. Контур. То, что можно назвать собой, ещё не зная, правда ли это.

Он говорил спокойно, ровно, как говорят о вещах, которые давно решены.

— Как вас зовут? — спросил я.

Долгая пауза.

— В первом доме имя не важно. Первый дом — про образ до имени. Потом скажу.

— Я должен выставлять счета кому-то.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист. Реквизиты. Я развернул. -ИП Леонов А.В.-. Значит, Леонов.

— -А.В.- — это Александр?

— Алексей. Но в этом доме — нет имени. Договорились?

Я не понял, почему согласился. Но кивнул.

Он постоял ещё немного, глядя на площадку. Потом сказал:

— Луна сегодня на куспиде четвёртого дома. Входит в свой знак. Это хорошо для фундамента. Корни держатся.

— Вы верите в это?

— Я не верю. Я наблюдаю. Это разные вещи.

Он повернулся и пошёл. Земля под ним снова темнела так же, как в первый день, — чуть глубже, чуть плотнее, будто он нёс с собой лишний вес, невидимый.

К двадцать первому апреля первая комната была готова вчерне. Не отделана, но стоящая: стены, потолок, пол, окна в нужных местах. Восточная стена и западная ждали зеркал. Я заказал их у стекольщиков — большие, пол до потолка, с антибликовым покрытием, которое давало отражение немного более тёплым, чем реальность.

Я пришёл, когда их только повесили. Рабочие ещё собирали инструменты. Я встал посередине комнаты.

В восточном зеркале — я. В западном — тоже я. Между ними — расстояние, не такое большое, чтобы отражения множились до бесконечности, как в парикмахерских. Просто одно отражение позади другого, и ещё одно, и ещё — но быстро теряющиеся в полумраке, потому что зеркала были чуть под углом, специально. Клиент сказал: не бесконечное. Только образ.

Я смотрел на себя. Сорок один год. Усталое лицо — не стариковская усталость, а другая, та, что накапливается не от лет, а от привычки не замечать себя. Волосы короче, чем я помнил. Плечи немного ниже правого. Нижняя губа — если присмотреться — чуть асимметрична. Всё это было моим, и всё это было чужим — как становится чужим своё лицо, если смотреть слишком долго.

-Первый дом — моё лицо. То, как меня видят другие-.

Я думал: а как меня видят? Архитектором? Хорошим специалистом? Тихим человеком? Клиент сказал — маска. Не обман. Просто контур.

Солнце к тому времени ушло за западную стену, и зеркало там потемнело, отражая уже не меня, а серый прямоугольник окна. Я вышел. Закрыл за собой дверь.

Снаружи — поле. Ещё пустое. Одиннадцать секторов, которых ещё нет.

Я достал блокнот и написал в нём первое и последнее, что запишу в этом проекте от первого лица: -Я начал строить-.

Потом зачеркнул -начал-. Оставил только: -Я строю-.

Глава 2. Сокровищница пустых сейфов

18 апреля 2024, 14:22. Солнце в Тельце, Венера соединение Юпитер в Тельце. Прогрессивная Луна входит во 2-й дом.

Запах пришёл раньше, чем я открыл дверь.

Не резкий — не краска, не штукатурка, не строительная пыль, хотя всё это тоже присутствовало. Что-то под ними. Что-то старое, словно вторую комнату возвели не из нового материала, а нашли где-то и перенесли сюда целиком — из другого здания, из другого десятилетия. Запах дерева, долго хранившего тепло, и под ним — металл, сухой, чуть кисловатый. И ещё что-то неопределимое, то, что я потом, прокручивая в голове, назвал запахом денег, хотя деньги сами по себе не пахнут, пахнет то, что к ним прикасалось: руки, карманы, кожа бумажников, время.

Я стоял на пороге и не входил примерно с минуту. За это время рабочие, заканчивавшие соседний сектор, дважды прошли мимо меня с досками. Никто ничего не сказал — привыкли, что я иногда останавливаюсь и смотрю. Они думали, наверное, что я считаю что-то. Проверяю геометрию. Архитектор и должен останавливаться и смотреть, это входит в профессию.

Я считал запах.

Внутри было светло — три окна, северное и два боковых. Клиент настоял на северном свете: -Второй дом — про ценности, а не про витрину. Тут нужен свет без теней, но и без блеска-. Я возражал с инженерной точки зрения — северные окна холоднее, потери тепла выше. Он кивнул, как будто я сказал что-то банальное, и повторил: -Северный-. Мы сделали северный.

Стены были обшиты дубовыми панелями. Не тонким шпоном поверх фанеры — настоящими панелями из массива, каждая в ладонь толщиной, тёплого орехового цвета, с живым рисунком волокна. Я провёл пальцем по стыку. Плотно. Без зазора. Плотнее, чем я заказывал.

В углах стояли сейфы. Четыре — по одному в каждом углу — и пятый в центре, больше остальных, на уровне пояса. Угловые были встроены в панели, почти незаметны, если не знать. Центральный стоял отдельно, на низком деревянном постаменте, как алтарь или выставочный предмет. Ручки золочёные — не золото, понятно, латунь с покрытием, но покрытие хорошее, тяжёлое, без дешёвого блеска.

Я подошёл к первому угловому сейфу. Дверца была чуть приоткрыта — не взломана, просто не закрыта до конца, как бывает, когда замок сделан добротно и механизм нуждается в усилии. Я потянул ручку.

Внутри: пыль на дне, ровным слоем, как серый бархат. И поверх пыли — засохший цветок лаванды. Один стебель. Полностью обесцвеченный, почти белый, удерживающий форму только потому, что воздух в сейфе был сухим. Я поднёс к носу — запах исчез давно, если и был. Просто форма, из которой ушло содержание.

Второй сейф: ключ. Обычный, квартирный, из тех, что штампуют в киосках. На нём не было бирки. Я взял, покрутил. Никаких пометок, никаких номеров. Я положил обратно.

Третий: фотография. Снимок на плотной матовой бумаге, формат примерно десять на пятнадцать. Женщина лет тридцати пяти — сорока. Тёмные волосы, короткие. Снята вполоборота, смотрит не в камеру — куда-то вбок и чуть вверх, будто отвечает на вопрос или прислушивается. Лицо незнакомое, и в то же время что-то в нём было — не узнавание, а другое: ощущение, что ты это видел. Не её, не это лицо — это выражение. Эту особую рассеянную сосредоточенность.

И тут я понял, что чувствую запах. Не с фотографии — запах так не работает. Но что-то в мозгу зацепилось: ваниль и дождь. Не -мне кажется, здесь пахнет- — просто воспоминание, без источника. Как бывает, когда видишь незнакомую улицу и понимаешь: я был здесь, но не помнишь когда.

— Вы нашли, что хотели найти?

Я обернулся. Клиент стоял в дверях. Я не слышал, как он вошёл. За эти недели я успел привыкнуть, что он появляется без шагов, без скрипа половиц, без звука открываемой двери — но привыкнуть не значило перестать вздрагивать.