Желько Максимович – АИ Вечный Союз (страница 5)
Он сжал жетон в кулаке. Металл впился в ладонь.
Где-то за границей Союза – в той Эстонии, о которой говорила мать, – люди жили без баллов. Без контрактов. Свободно. И что? Безработица, мафия, распродажа страны. Мать не врала – он сам видел репортажи. Видел пустые заводы, очереди за гуманитаркой, стариков, собирающих бутылки.
Свобода. Настоящая свобода – та, где можно всё потерять и ничего не получить взамен.
Или это тоже иллюзия? Очередная пропаганда – только западная, не союзная?
Юрис разжал кулак. На ладони остался красный след от жетона.
Дождь лил, смывая краску со стены. К вечеру не останется ни букв, ни следов. Только чистая кирпичная поверхность. Готовая для новых слов.
Или для нового молчания.
-–
Он вернулся домой через час – промокший, замёрзший, пустой. Мать встретила его у двери с полотенцем. Ничего не сказала. Просто протянула.
Юрис вытер лицо, прошёл на кухню. Жетон всё ещё лежал на столе – маленький металлический диск, отражающий свет лампы.
Он взял его. Положил в карман.
Контракт. Добровольный, но честный.
Или обязательный, но замаскированный под выбор?
Юрис не знал ответа. Знал только, что завтра пойдёт на работу – в архитектурное бюро, где проектируют новые кооперативные дома. Получит зарплату. Заплатит налоги. Добавит несколько баллов за исправную работу.
И будет ненавидеть себя за это.
Или нет.
Может быть, со временем ненависть притупится. Превратится в привычку. В норму.
В свободу от необходимости выбирать.
Мать поставила перед ним тарелку супа. Села напротив. Посмотрела в глаза.
«Дедушка простил перед смертью, – сказала она тихо. – Не систему. Себя. За то, что не смог изменить прошлое. За то, что прожил жизнь в ненависти. Он сказал: "Ильзе, не повторяй моей ошибки. Ненависть не освобождает. Она порабощает сильнее любых цепей"».
Юрис взял ложку. Суп был горячим, обжигающим.
«Я не хочу быть рабом», – сказал он.
«Никто не хочет, – кивнула мать. – Но иногда единственный способ быть свободным – это принять, что абсолютной свободы не существует. Существуют только выборы. И каждый выбор – это цепь. Вопрос в том, какие цепи ты готов носить».
Юрис доел суп. Молча. За окном дождь стихал, превращаясь в мелкую морось.
На стене напротив висел календарь. Март 1992. Год после того, как мир мог распасться, но не распался.
Год после того, как история выбрала один путь из тысячи возможных.
Юрис смотрел на календарь и думал о параллельных реальностях. О тех версиях себя, которые живут в других ветвях времени. В том мире, где Союз рухнул. В том мире, где ГКЧП победило. В тех бесчисленных вариантах истории, которые не случились.
Какой из них счастливее? Какой свободнее?
Или все они одинаково несчастны – только по-разному?
Он не знал.
Знал только одно: в этой реальности, в этом марте, в этой Риге под дождём, он сидит за столом, и у него в кармане лежит жетон с семьюстами сорока двумя баллами.
И завтра он встанет. Пойдёт на работу. Будет жить.
Не потому что хочет.
Не потому что согласен.
А потому что альтернатива – та, настоящая альтернатива – это не свобода.
Это отсутствие выбора вообще.
ГЛАВА 4
Человек-балл
Вовка проснулся от звука, который научился ненавидеть – мягкого вибрирующего гудения наручного устройства, сообщающего о ночном пересчёте баллов. Он не открывал глаза целую минуту, оттягивая момент, когда придётся посмотреть на цифру. В этой минуте всё ещё существовала призрачная возможность, что балл остался прежним или даже вырос.
734.
Вчера было 736.
Он сел на кровати, ощущая, как по телу расползается знакомое холодное покалывание – не страх, скорее предчувствие мелких неудобств, которые теперь станут чуть более осязаемыми. Два балла. Ничтожество. Но в системе, где каждая единица подсчитывалась с точностью бухгалтерского учёта, ничтожное превращалось в значимое.
Детализация загрузилась через секунду: «Нарушение тишины в ночное время, 23:47, жилой дом №12, корпус Б, квартира 58. Жалоба подана жильцом квартиры 59. Минус 2 балла. Повторное нарушение в течение календарного месяца грозит штрафом в размере 50 баллов и предупреждением управляющей компании кооператива».
Семёныч. Конечно же, Семёныч. Сосед справа, пенсионер с лицом вяленого леща и манерой появляться у двери именно в те моменты, когда Вовка возвращался домой после полуночи. «Молодой человек, у нас приличный дом». Вовка никогда не слушал музыку громко – только в наушниках, но вчера, видимо, уронил что-то на кухне. Или Семёныч просто решил проверить, работает ли его приложение для подачи жалоб.
Вовка закурил, хотя знал, что за курение в квартире полагался ещё один минус – но только если кто-то жаловался на запах в подъезде. Он открыл окно настежь, впуская внутрь февральский московский воздух – влажный, с привкусом автомобильных выхлопов и чего-то металлического. Дым растворялся в сером рассвете, и на мгновение Вовке показалось, что он тоже мог бы раствориться – просто перестать существовать в координатах этой системы, исчезнуть из реестра, из подсчётов, из баз данных.
Но это была фантазия. В Союзе-91 нельзя было исчезнуть. Даже смерть фиксировалась с аккуратностью: баллы наследников пересчитывались с учётом социального вклада покойного.
Он смотрел на устройство на запястье – тонкий серебристый браслет, который выдавали каждому гражданину в шестнадцать лет, вместе с паспортом и гражданским контрактом. На экране мерцала цифра: 734. Не критично. Не катастрофа. Просто… меньше, чем вчера.
Система была гениальна в своей тавтологичности, понимал Вовка, затягиваясь. Хочешь квартиру получше – копи баллы. Хочешь баллы – будь хорошим. Хочешь быть хорошим – соответствуй критериям добра, установленным теми, кто эту систему придумал. Круг замыкался, как змея Уроборос, пожирающая собственный хвост, и внутри этого круга вращалась вся жизнь – работа, жильё, образование, медицина, даже любовь. Девушки на сайтах знакомств указывали в анкетах минимальный допустимый балл партнёра. «Ищу серьёзные отношения, балл не ниже 800». Честно, по крайней мере.
Вовка затушил сигарету о подоконник и вернулся к экрану устройства. Приложение «Помощь соседям» светилось знакомой зелёной иконкой – стилизованное рукопожатие. Он открыл список доступных задач в радиусе пятисот метров.
«Анна Петровна, 76 лет, квартира 34, требуется помощь с продуктовыми сумками от магазина до квартиры. Награда: +5 баллов».
«Семья Ковалёвых, квартира 12, требуется присмотр за ребёнком (4 года) в течение двух часов. Награда: +15 баллов».
«Григорий Семёнович, 68 лет, квартира 59, требуется помощь с настройкой цифрового телевидения. Награда: +3 балла».
Вовка усмехнулся, увидев последнюю запись. Семёныч, значит, тоже играл в эту игру – жаловался на соседей и одновременно просил их о помощи. Логика системы в чистом виде: наказывай и награждай, поддерживай баланс, не позволяй отношениям скатиться в чистую враждебность или чистую солидарность. Держи всех в состоянии функциональной взаимозависимости.
Он выбрал Анну Петровну. Пять баллов не компенсировали потерю двух, но это был шаг в правильном направлении. К тому же старушка была безобидной – благодарила, предлагала чай, не задавала лишних вопросов.
Вовка оделся, натянув поверх свитера старую кожаную куртку – ещё отцовскую, с потёртыми локтями и запахом, который невозможно было выветрить: табак, машинное масло, что-то едва уловимое, что Вовка связывал с понятием «прошлое». Отец работал инженером на заводе – том самом, который после реформ превратился в кооператив, и инженеры стали совладельцами, и зарплаты выросли, и появились акции, и стабильность. Отец гордился этим. «Видишь, Вовка, – говорил он, – мы не наёмные рабы. Мы партнёры». Вовка кивал, но не понимал разницы. Партнёры тоже вкалывали по двенадцать часов, партнёры тоже боялись потерять работу, партнёры тоже проверяли баллы по утрам.
Отец умер три года назад – инфаркт, прямо в цеху, у токарного станка. Коллеги пытались реанимировать, вызвали скорую, но не успели. На похоронах директор завода говорил, что отец был примером «ответственного гражданина», что его балл на момент смерти составлял 892 – «выдающийся результат для рабочего». Вовка слушал и думал: что толку от 892 баллов мёртвому человеку?
Но баллы перешли к нему – частично, по закону наследования. Плюс двести к его собственным. Это позволило Вовке не вылететь из института после третьего курса, когда он завалил экзамен по политэкономии. Система позволяла компенсировать академические провалы социальным вкладом. Вовка отработал сто часов волонтёром в детском доме, и его восстановили. Справедливо? Наверное. Цинично? Безусловно.
На улице было промозглое московское утро – не зима и не весна, межсезонье, когда город выглядел особенно серым, словно кто-то выкрутил настройки контрастности до минимума. Вовка шёл по знакомым дворам, мимо детской площадки с облупившимися качелями, мимо трансформаторной будки, исписанной граффити: «USSR 2.0 = USSR 1.0». Краска была свежей – значит, ночные художники снова активизировались. К вечеру надпись закрасят, а баллы вандалов уменьшатся, если их вычислят по камерам.
Камеры были везде. Не откровенно – не оруэлловские телекраны, а нечто более деликатное: встроенные в фонари, в фасады домов, в рекламные щиты. Официально они предназначались для безопасности, но все знали, что данные стекались в единую сеть, где алгоритмы отслеживали поведение, корректировали баллы, формировали профили. Вовка не боялся камер – он просто перестал их замечать, как перестают замечать обои в собственной квартире.