Желько Максимович – АИ, Николай 2 версия 3 (страница 6)

Дореволюционное — да, я ловлю себя на слове «дореволюционное», хотя революции не случилось, но что-то внутри меня знает: она могла случиться, она почти случилась, она просто была отсрочена, — так вот, довоенное чиновничество было вороватым, неповоротливым, кастовым. Но оно хотя бы понимало свои границы. Да, губернатор воровал — но в пределах разумного. Да, министерский департамент тянул с решением — но на три недели, не на три года. Да, бюрократическая машина скрипела — но она двигалась.

Теперь всё иначе. Реформы потребовали администраторов. Администраторы потребовали жалованья. Жалованье потребовало новых налогов. Налоги потребовали нового учёта. Учёт потребовал новых администраторов. Круг замкнулся, и с каждым оборотом машина управления становилась сложнее, дороже — и бесполезнее.

У меня есть младший статистик, некто Замятин — не писатель, однофамилец, хотя, говорят, тот Замятин действительно что-то пишет. Так вот, мой Замятин подсчитал: в 1913 году на одного жителя Империи приходилось 0,17 чиновника. В 1921-м — 0,31. Рост почти вдвое. При этом скорость прохождения бумаг по министерским коридорам выросла — не упала, нет, это было бы слишком просто — выросла втрое. Бумага движется быстрее. Но решения не принимаются быстрее. Они просто откладываются с более высокой скоростью.

Второй этаж — это мир, где циркуляр заменяет закон, а резолюция «принять к сведению» заменяет действие. Это мир, в котором я провожу треть своего времени — и каждая минута там приближает меня к бешенству.

Третий этаж: промышленники.

Вот где настоящая власть.

Сергей Илларионович Вяземский теперь не просто заводчик, не просто товарищ министра. Он — председатель Имперского промышленного совета, организации, созданной в 1919 году как консультативный орган при Совете министров, а на деле превратившейся в неформальное правительство экономики. У него тридцать семь заводов. У него контрольный пакет акций «Волжско-Камского нефтяного товарищества». У него доля в германском консорциуме «Ост-Индустри», который кредитует русскую промышленность. У него свои люди в Думе (фракция октябристов почти целиком состоит из его выдвиженцев), в Государственном совете и — я подозреваю — среди моих собственных аналитиков.

Вяземский вежлив. Вяземский патриотичен. Вяземский всегда подчёркивает лояльность престолу и лично мне. На каждом заседании он говорит: «Мы, промышленники, — солдаты экономического фронта». Красивая фраза. Опасная фраза. Потому что солдат на фронте рано или поздно задаёт вопрос: а зачем нам генералы?

И его интересы всё чаще расходятся с интересами Империи.

Империи нужна конкуренция — Вяземскому нужна монополия. В 1920 году его люди пролоббировали через Думу «Закон о стратегических отраслях», который фактически закрыл доступ иностранному капиталу в нефтяной и металлургический сектора. Я пытался возражать. Я подготовил меморандум на имя Государя с анализом долгосрочных последствий: монополизация приведёт к росту цен, рост цен — к снижению потребления, снижение потребления — к замедлению модернизации. Меморандум был зачитан на заседании Совета министров. Вяземский выслушал, поблагодарил за «глубокий анализ» и предложил создать комиссию для дополнительного изучения вопроса. Комиссия заседает до сих пор. Закон принят.

Империи нужна дешёвая нефть — ему нужна дорогая. Империи нужны технологии — ему нужна закрытость рынков, чтобы не делиться прибылью с иностранными конкурентами. Империи нужна открытая торговля с Германией — ему нужны эксклюзивные контракты, которые приносят ему лично двадцать процентов годовых.

Пока наши интересы совпадают, Вяземский — мой союзник. Но я уже вижу развилку впереди. И я не знаю, в какой момент он решит, что я больше не полезен.

Четвёртый этаж: силовики.

Полковник Рудольф Густавович фон Мекк. Сын знаменитого железнодорожного магната — но, в отличие от отца, выбрал не рельсы, а невидимые пути, по которым движется информация.

Фон Мекк по-прежнему молчалив. По-прежнему эффективен. По-прежнему появляется в моём кабинете не реже раза в неделю — всегда без предупреждения, всегда с тонкой папкой, в которой на двух-трёх страницах умещается больше информации, чем во всех сводках Министерства внутренних дел.

Его люди контролируют столицу — это я знаю точно. Контролируют границу — об этом можно догадаться по тому, что ни один мало-мальски опасный эмиссар не пересекает её без его ведома. Контролируют почту, телеграф и — я почти уверен — телефонные линии. Четвёртый этаж — это нервная система Империи. Без неё государство слепнет, глохнет и впадает в паралич.

Фон Мекк верен лично мне. Это не моя иллюзия — это его собственные слова, сказанные однажды без свидетелей:

— Пётр Аркадьевич, я служу не трону и не Думе. Я служу тому, кто понимает, что тишина — это условие существования Империи. Пока этот человек — вы, вы можете на меня рассчитывать.

Я ценю эту верность. Но я знаю цену любой верности — особенно верности четвёртого этажа. Четвёртый этаж подчиняется силе. А сила всё больше концентрируется на третьем. Если когда-нибудь фон Мекк решит, что Вяземский сильнее меня, — он переменит сторону без колебаний. Не потому, что предатель. Потому что профессионал.

Пятый этаж: я.

Пётр Аркадьевич Ланской. Начальник Аналитического отдела Генерального штаба, тайный советник — чин, присвоенный мне в 1919 году, в один день с пятой годовщиной смерти жены; я помню, как стоял в Зимнем, слушал указ и думал о том, что Екатерина Сергеевна не дожила. Стратег. Аналитик. Архитектор.

И — самый слабый из пяти.

Это понимание пришло не сразу. В первые два года после Стокгольма я был пьян властью — не той, что даёт титулы и ордена, а той, что даёт возможность перекраивать реальность по собственной модели. Мои меморандумы становились законами. Мои прогнозы определяли бюджет. Мои рекомендации назначали министров и снимали губернаторов. Я был серым кардиналом — и наслаждался этим, хотя никогда не признался бы вслух.

А потом, где-то в 1919 году, я начал замечать: не все мои меморандумы становятся законами. Не все прогнозы определяют бюджет. Не все рекомендации исполняются.

Нет, никто не спорил со мной открыто. Никто не хлопал дверью и не кричал: «Ланской, вы зарвались!» Просто мои записки начали встречать сопротивление — тихое, обволакивающее, почти ласковое. «Глубокий анализ, Пётр Аркадьевич, глубочайший. Позвольте создать комиссию». «Блистательно, просто блистательно. Но бюджет уже свёрстан, давайте вернёмся к этому в следующем году». «Вы, как всегда, правы. Но политически это несвоевременно».

Вот слово, которое меня убьёт: «несвоевременно». Своевременность — это категория власти, а не стратегии. Стратегия говорит: «Правильно». Власть говорит: «Подожди». И в промежутке между ними умирают империи.

И вот что я понял за эти пять лет: у пятого этажа нет ничего, кроме расчёта. Нет денег третьего. Нет силы четвёртого. Нет легитимности первого. Нет аппарата второго. Расчёт — это оружие, которое работает, только пока остальные согласны играть по правилам. Но когда третий этаж решит, что правила ему больше не нужны, — что я смогу сделать? Подать докладную записку?

7 июля 1921 г. Сон.

Мне снова снилась шахматная доска.

На этот раз я сидел за ней не против Государя, а против Вяземского. Он улыбался своей вежливой, чуть снисходительной улыбкой — улыбкой человека, который знает то, чего не знаешь ты, и ждёт, когда ты это поймёшь.

На доске были не фигуры — символы. Маленькая корона (Государь). Бронзовый бюст чиновника с портфелем (второй этаж). Заводская труба (Вяземский). Жандармский жезл (фон Мекк). И моя фигура — циркуль. Простой чертёжный циркуль, которым я всегда расчерчивал свои карты.

Вяземский двигал заводскую трубу — и она сметала с доски моих пешек. Пешки были не серые, как в прошлый раз, а прозрачные, стеклянные. Разбиваясь, они звенели — тонко, жалобно, как разбивается ёлочная игрушка.

— Ваш ход, Пётр Аркадьевич, — говорил Вяземский. — Но имейте в виду: я знаю ваш расчёт на десять ходов вперёд. А расчёт, который знает противник, — это не расчёт. Это приглашение к проигрышу.

Я протягивал руку к циркулю — и просыпался.

Третий раз за месяц вижу этот сон. Надо бы показаться врачу. Но врачи лечат тело, а у меня болит не тело. У меня болит конструкция, которую я создал. И которую я, кажется, больше не контролирую.

2 ноября 1921 г. Разговор с Ребровым.

Капитан Ребров — теперь уже майор, я выбил ему внеочередное звание в 1919-м — пришёл с очередной аналитической запиской. Название сухое, как всегда: «О динамике влияния негосударственных субъектов на законотворческий процесс за период 1919–1921 гг.». Я прочитал название, и у меня похолодело в груди. Ребров никогда не даёт запискам названий. Он приносит листки с цифрами и кладёт мне на стол. Если он оформил записку по всем правилам, с титульным листом, с колонтитулами, — значит, он хочет, чтобы я обратил на неё особое внимание. Чтобы я не просто прочитал, а понял.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.