Жауме Кабре – И нас пожирает пламя (страница 8)
– Кто это такой?
– Вы о ком?
– О
– Не так: о Касторпе.
– Кто это такой?
– Не знаю. Просто пришло в голову. Ганс.
– Это странное имя. Ганс, вы сказали?
– А я-то тут при чем!
– Кто такой Касторп? Ганс? Немец? Вы немец?
– Не знаю. Кажется, нет.
– А бредите по-немецки.
– Я немного говорю по-немецки. Совсем чуть-чуть.
Он был чрезвычайно растерян. До крайности. И сбит с толку. Как будто его заставляли плясать на канате. И чувствовал, что лишняя болтовня может ему только навредить.
– А как же Касторп?
– Я очень устал.
– Вы раньше жили в городе или в деревне?
– Не знаю. В деревне?
Молчание. А Пятьдесят Седьмой добавил:
– Почему вы сказали «раньше жили»?
– Я просто не так выразился. Я имел в виду «до того, как вас к нам привезли».
– Я устал. У меня болит…
– Да, мы знаем: вы должны потерпеть. Это не смертельно.
– А еще я утомился.
– Но вы же все это время не вставали с постели!
– Думать утомительно.
– Вы правы, но нужно постараться.
– Зачем?
– Чтобы связаться с вашей семьей.
– У меня есть семья?
– Мы не знаем. Вы женаты?
– Я?
Молчание. И Ганс Касторп подумал: мне бы хотелось жить и спать с Лео. Лео. Он уже тысячу лет о ней не вспоминал. Все вокруг по-прежнему было как в тумане.
Доктор Живаго, хорошенько поразмыслив, решил надавить на психику, помолчав подольше. Долгое-долгое время спустя он спросил:
– Сейчас, когда вы задумались, что встает у вас перед глазами?
– Ничего. Серая пелена.
– И больше ничего?
– Ну хорошо, еще у меня на уме одно мое давнее наваждение.
– Какое?
– Мотыльки.
– Какие еще мотыльки?
– Сумеречные бабочки.
– Вот так штука. А что в них интересного?
– Много что! Их так притягивает пламя, что они готовы сгореть дотла. Если, конечно, их не проглотит ящерка.
– Ну-ну… – несколько разочарованно протянул доктор Живаго.
– Это у меня и крутится в голове: ночные огни и мотыльки.
Живаго умолк, как будто пытаясь представить себе зажженный фонарь, окруженный сонмом мерзких насекомых.
– Вы знаете, сколько вам лет?
– Нет. Кажется, я никогда не считал.
– Возраст не вычисляется. Это известный факт.
– Я не могу столько думать, у меня уже голова разболелась.
– Это нормально. Вы получили сильную травму, и…
Пятьдесят Седьмой закрыл глаза, как будто пытаясь расслабиться и вырваться из цепких лап надоедливого доктора. Это надо же так надоесть человеку.
– Вы считаете меня надоедливым?
– Откуда вы знаете, о чем я думаю?
– Вы произнесли это вслух.
– Я всегда думаю вслух?
– Хорошо бы… Это бы значительно облегчило мою задачу определить, что именно с вами произошло: откуда вы ехали и куда.
– Когда я ехал оттуда и туда?
– Когда получили эту травму… Вы припомните, чтобы помочь нам вас вылечить. Откуда вы ехали.
Казалось, Пятьдесят Седьмой начинал припоминать. Во всяком случае, он внимательно вглядывался в пространство перед собой, отрешившись от ситуации, от разговора, от присутствия Живаго.
– Зовите меня Измаил.
– Как вы сказали?
– Не знаю. А что я сказал?
– Что ваше имя Измаил.
– Нет. Я сказал: зовите меня Измаил.