Жаннет Фишер – Ненависть (страница 2)

«Я» постоянно изменяется

В психоаналитических рефлексиях «Я» – признанная величина. Но она не есть величина фиксированная, постоянная, которую – однажды заданную – надлежит ныне и впредь защищать и ограждать от изменений. «Я» образуется в постоянном столкновении с «Ты». Чтобы процесс изменения, роста и развития шел на протяжении всей жизни, ему требуется межсубъектное пространство с «Ты». Без такого пространства, без признания различности «Я» погибнет, такое «Я» уже ничего не желает, не растет, не живет.

РОСТ И РАЗВИТИЕ «Я» ЗАКАНЧИВАЮТСЯ ТОЛЬКО СО СМЕРТЬЮ, А ДО ТЕХ ПОР НАМ ДÓЛЖНО В ПОЛНОЙ МЕРЕ ИЗВЕДАТЬ ЭТОТ ПРОЦЕСС.

Жертва может быть и преступником

Жертва и потерпевший – четвертая величина, играющая главную роль в этом тексте. Причем я провожу различие между жертвой и потерпевшим. Жертва – это инсценированная позиция с целью назначить преступника, обидчика. Этот мнимый преступник и становится носителем именно той ненависти, какую проецирует на него жертва. Такой перенос (другой – злодей, виновный в моем несчастье) питается ненавистью. Если я говорю маленькому ребенку: «Твой вечный крик сведет меня в могилу», – я обозначаю ребенка как своего убийцу. Убийственное содержание соответствует ненависти жертвы. Она переносится на ребенка, который теперь узнаёт, что для другого его крик вреден, прямо-таки смертелен, и чувствует себя виновным. Жертва, однако, может этой фразой избавиться от своей ненависти, проявляющейся затем у ребенка как чувство вины. Ребенок будет испытывать чувство вины, поскольку, хоть и не желает вредить другому, не кричать не может, ему необходимо быть услышанным.

В противоположность жертве потерпевший от агрессивной, насильственной акции – психически ли, физически ли – затронут ею реально. И мы вполне можем сказать, что упомянутый малыш затронут насилием со стороны лица, которое обозначает его как убийцу.

Ниже я буду везде целенаправленно использовать эти два понятия в описанном здесь значении. Говоря о жертвах, буду иметь в виду самоинсценирование субъекта в роли жертвы, а говоря о потерпевших – тех, кто реально затронут насилием. В итоге мы приходим к парадоксальному, но истинному утверждению, что жертва в моем примере совершает насилие над потерпевшим. И именно так обстоит дело во всех без исключения ситуациях, когда субъект инсценирует себя в роли жертвы. Поэтому желательно проводить такое различение также и в бытовом языке и говорить не о жертвах дорожных аварий, а о потерпевших, а равно о потерпевших при террористических нападениях.

Ненависть и ее связь со страхом

Говоря о ненависти, нельзя не говорить и о страхе. Однако я не стану вслед за многими утверждать, что ненависть – это усиленная форма страха. Я предпочитаю трактовать ненависть как иное агрегатное состояние страха.

Отношения, связанные со страхом, в нашем обществе будничны, то есть представляют собой правило, а не исключение. Нам страшно потерять другого, когда мы делаем или говорим что-либо, что полагаем вредным для отношений. Нам страшно потерять работу, страшно потерять принадлежность к группе, стать изгоем и т. д. Страхи потерь тяготят нас и сопровождают. Рискну утверждать, что они всегда присутствуют в основе, как своего рода основотрясение во всех его сейсмических силах. Мы более или менее научились жить с этим основотрясением. Пытаемся взять его под контроль и преодолеть. Каждый индивид – один сильнее, другой слабее – находится в плену страхов и ищет путь примириться с ними, уйти от них или бороться с ними.

В этой связи мы также должны констатировать, что люди зачастую индивидуализируют проблемы, чтобы избежать сомнений в общественных структурах. Если, например, ребенка со сложностями обучения направляют на лечение к психологу, не вникая в методики преподавания и не задумываясь о групповой структуре класса, то ребенок остается один на один со своей бедой. Брошенный без защиты. А это означает страх.

МОЖНО ПРЕДПОЛОЖИТЬ, ЧТО В ОБЩЕСТВЕННЫХ СТРУКТУРАХ ДЕЙСТВУЮТ ТЕ ЖЕ ЗАКОНОМЕРНОСТИ, ЧТО И В СТРУКТУРАХ ИНДИВИДУАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ. ОДНИ СТРУКТУРЫ ОБУСЛОВЛИВАЮТ ДРУГИЕ И ВЫТЕКАЮТ СООТВЕТСТВЕННО ИЗ ДРУГИХ СТРУКТУР. ВОПРОС, КОТОРАЯ ИЗ НИХ КУРИЦА, А КОТОРАЯ – ЯЙЦО, ВАЖЕН ЛИШЬ ДЛЯ ТЕХ, КОМУ НЕОБХОДИМО НАЧАЛО. ПО ЭТОМУ ПОВОДУ МОЖНО ОБРАТИТЬСЯ С ВОПРОСОМ К МИФАМ О ТВОРЕНИИ.

Страх – это бессилие

Страх есть состояние бессилия, состояние без силы и власти. Мы малы и ничтожны, сделать ничего не можем, и мир вокруг кажется огромным и могучим. Мы отделены от самих себя, отделены от мира. Отданы произволу этого мира и других людей. Наше «Я» утратило важность, плоть и пространство. Страх и бессилие – это знаки безвыходного состояния, в каком находится «Я». Такое состояние всегда есть реакция на воздействие насилия.

Человек приходит в мир с изрядным запасом сил, ему всего лишь несколько дней от роду, а он вполне способен здорово взбудоражить родителей. Бессилие, то бишь страх, – противоположность этому. Такой страх, последствие насилия, нам в жизни не нужен. Не нужен он и для того, чтобы привлекать наше внимание к опасностям. Ведь именно в страхе мы реагируем на опасности неадекватно, поскольку в бессилии не имеем пространства действий или имеем, но крайне мало, а потому не в состоянии оценить опасности.

Мы можем сами нагнать на кого-то страху, но точно так же кто-то может нагнать страху на нас. Нагоняя страх на другого человека, мы действуем на него деструктивно и делаем бессильным. Маленькому ребенку в вышеприведенном примере будет впредь страшно кричать. Отсюда явствует, что страх не врожденное чувство, а психическое и телесное ощущение, представляющее собой реакцию на насилие. Однако отнюдь не реакцию на существующую опасность – эти вещи путать нельзя. Чтобы защититься от опасностей, достаточно боязни. Она предупреждает об опасности, которая реально находится перед нами и с большой вероятностью сбудется. Боязнь позволяет сохранить способность действовать и не отделяет нас от наших чувств и от рассудка, а ведь именно они крайне необходимы нам в опасных ситуациях.

В СТРАХЕ ЖЕ ОПАСНОСТЬ УЖЕ НАСТУПИЛА: МЫ ПОТЕРПЕВШИЕ, БЕССИЛЬНЫЕ, БРОШЕННЫЕ В БЕССИЛИЕ И БЕЗЗАЩИТНОСТЬ.

Мне хочется подробнее исследовать это бессилие, понять, из чего оно состоит и какова его консистенция. Хочется отыскать механизмы его возникновения и условия, в каких оно исчезает или, соответственно, сохраняется. Располагая такой информацией, мы уже заложим основу для того, чтобы лучше определить место ненависти и разобраться в ее функции.

Бессилие как форма безвластности есть позиция, когда вышеописанные агрессии на службе «Я» утрачены. Эти конструктивные агрессии – наша врожденная обороноспособность, благодаря которой мы встаем на свою защиту и можем обороняться, защищая свое «Я». Без нее мы беззащитны, отданы произволу людей, отнявших у нас эту защиту. Тот, кто повергает человека в бессилие, применяет против него насилие, преследует одну-единственную цель – получить над ним власть, принудить к покорности и держать под контролем. То есть лишить его свободы.

Убийство мы понимаем как преступление, подобно причинению людям телесных повреждений, оскорблению достоинства и унижению. Мы называем преступлением, когда людей дискриминируют, преследуют, а то и убивают за религиозную, этническую, классовую или гендерную принадлежность. И напротив, считаем победой и прославляем героев, когда заканчивается победоносная война. Называем экономическим ростом, когда людей ради прибыли эксплуатируют и лишают прав, называем защитной мерой, когда жертва – а вовсе не потерпевший – назначает преступника, против которого далее принимаются легитимные действия.

Помимо этих категорий явной несправедливости существует множество будничных ситуаций бессилия, которые таковыми не признают, а возможно, их и не стоит признавать. В перечнях преступлений они не упоминаются, поскольку уже включены в канон неизбежных событий. Например, когда требуются адаптация и покорность, чтобы влиться в семью или иные группировки. Или когда, чтобы стать любимым и ценимым, нужно чего-то достичь, выполнить некую предпосылку.

ТАК ИЛИ ИНАЧЕ: ОТНЯТЬ У ЧЕЛОВЕКА ЕГО АГРЕССИЮ НА СЛУЖБЕ «Я», ТО ЕСТЬ НЕЗАВИСИМУЮ ДЕФИНИЦИЮ «Я», – ЭТО ВСЕГДА ПРЕСТУПЛЕНИЕ.

О свободе в отношениях

Здесь я остановлюсь на вполне определенной причине бессилия, поскольку ввиду своей распространенности, постоянной передачи, да и «нормальности» она выступает в структуре отношений как основополагающая. А стало быть, не вызывает вопросов.

Мы, люди, зависим от отношений с другими людьми, поскольку собственное «Я» и его опыт могут конституироваться только в этом пространстве, в пространстве отношений. Одно «Я» и другое «Я» сообща образуют третье пространство, где могут происходить встреча и отношения, где оба участвующих «Я» могут узнать друг друга, в том числе и в своей различности. Третье пространство может возникнуть, только если различность с другим «Я» воспринимается и признается. Не просто один должен признать другого – это уже соответствовало бы перепаду власти, – но каждый должен признать другого как иного, как «не-Я». Так он узнаёт и одновременно признаёт себя в различности, в отличии от другого.

Это узнавание и признавание означает свободу. Свободу в том смысле, что «Я» может регулировать и позиционировать себя в отношениях, создавать близость и дистанцию, а также избегать невыясненных зависимостей; оно может соединить свободу, автономию и общность, причем без принуждения к компромиссам. Чтобы конституировать и узнать себя как «Я», данное «Я» просто обязано признать различность, то есть межсубъектные отношения, иначе оно выпадет из этого пространства.