Жанна Пестряева – Любовь без сценария. Снято на реальных чувствах. (страница 8)
Он встал. Пошатнулся. Засмеялся – хрипло, страшно.
– А-а-а! – закричал в пустоту.
Никто не ответил. Только эхо заметалось между гаражами.
Он пошёл. Не помня куда, не понимая дороги. Погулял по городу и ноги сами понесли его к дому, к коммуналке, к Руме.
Как он добрался – не запомнил. Очнулся уже в коридоре, пахнущем щами и сыростью. Толкнул дверь в их угол. Рума сидела на кровати, что-то рассматривала в маленькое зеркальце.
Услышав шаги, обернулась.
– Явился, – сказала она с привычным недовольством. – Где шлялся? Я тут…
Она осеклась, увидев его глаза.
Джими стоял в проёме, и взгляд у него был зловещий. Чёрные зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Лицо превратилась в маску, на которой застыла странная, пугающая улыбка.
– Ты чего? – Рума попятилась. – Джими, ты…
Он шагнул к ней. Она вжалась в стену.
И тут его взгляд упал на её шею. Там, на тощей, смуглой шее, блестело золото. Тонкая цепочка с маленьким кулоном. Новая. Откуда? Он не видел её раньше.
– Красиво, – сказал он, и голос прозвучал чуждо, со стороны. – Дай посмотрю.
Рума вжалась сильнее:
– Джими, не надо… Это просто цепочка… Я её…
– Ты её украла?
– Нет, – кричала Рума, чтобы Джими её услышал. Он был рядом , но казалось очень далеко. Они друг друга не понимали.
Он не слушал. Протянул руку, чтобы потрогать. Пальцы коснулись золота, потом кожи. Тёплая, живая кожа под пальцами пульсировала.
И вдруг что-то щёлкнуло в голове.
Злость. Бешеная, животная злость на это золото. На неё. На то, что она ворует. На то, что врёт. На то, что она есть – чужая, фальшивая, возможно как эта цепочка.
Пальцы сжались сами.
Рума захрипела. Её глаза расширились от ужаса, руки вцепились в его запястье, пытаясь разжать хватку. Но он был сильнее. Намного сильнее.
– Джи… ми… – прохрипела она.
Он смотрел, как её лицо наливается кровью, как губы синеют, как глаза вылезают из орбит. И ему было всё равно. Даже хорошо. Правильно.
– Ты воровка, – сказал он спокойно, будто сообщал погоду. – Ты пустая. Ты никто.
Рума уже не могла дышать. Она билась в его руке, как птица, но хватка была железной.
И вдруг что-то оборвалось. Внутри. Как будто лопнула струна.
Джими отдёрнул руку, будто обжёгся. Рума упала на кровать, хватая ртом воздух, кашляя, задыхаясь, с хрипом втягивая воздух.
Он смотрел на свои руки. На пальцы, которые только что сжимали её горло. И не понимал, как это произошло.
– Я… – начал он, и голос сел. – Рума… я…
Она отползла в угол кровати, прижимаясь спиной к стене, и смотрела на него с таким ужасом, будто перед ней был не человек, а зверь.
– Не подходи, – прохрипела она сорванным голосом. – Не подходи ко мне, урод!
– Я не хотел… – он шагнул к ней.
– Не подходи!!!
Она вскочила, схватила свою сумку, заметалась по углу, хватая вещи. Джими стоял, не в силах пошевелиться.
Рума выбежала в коридор. Через минуту хлопнула входная дверь.
Он остался один.
В голове муть начала рассеиваться. Страшная, ледяная ясность приходила на смену дурману. Он опустился на пол, прислонился спиной к кровати и закрыл глаза.
На шее, на пальцах, до сих пор чувствовалось тепло её кожи. И то, как она билась под его рукой.
– Что я наделал, – прошептал он в пустоту.
Никто не ответил. Через час пришло осознание. Через день – раскаяние. Он же мог стать убийцей из-за какого-то порошка. Когда он Джими это понял, он зарыдал. Совесть стала его упрекать.
Больше он никогда не прикасался к этому дурманящему порошку.
5 глава.
После той ночи, когда он едва не задушил Руму, Джимми продержался в коммуналке ещё неделю. Сам не знал, зачем. Наверное, надеялся, что она вернётся и всё станет как раньше. Но Рума не возвращалась. Соседи сказали, видели её на вокзале с какими-то таборными – уехала, наверное, к дальним родственникам на север.
Джими остался один.
В углу за ширмой стало пусто и холодно. Даже не смотря на то, что это было лето. Даже когда за окном палило солнце и слепило глаза. К тому же воняло гниющими отбросами с помойки и это омрачало нахождение здесь.
Он продолжал ходить на рынок, таскать ящики, получать от Ашота деньги и молча отдавать их Автандилу за угол. Но внутри что-то сломалось. Чиж больше не подходил – то ли обиделся, то ли нашёл новую жертву. Джими и не искал его. После того случая с Румой он боялся даже смотреть в сторону тех пакетиков.
Боялся себя.
Однажды вечером, сидя на своей кровати и глядя в стену, он понял: так дальше нельзя. Не потому что тяжело – к тяжести бытия он привык. А потому что пусто. Совсем пусто. Ни цели, ни смысла, ни человека, ради которого стоит жить.
И тогда он вспомнил про дядю Баро.
Баро был старшим братом отца. Когда-то, много лет назад, они разругались в пух и прах из-за какого-то наследства – дедовского дома, который обоим был нужен, а достался почему-то отцу. Баро тогда кричал, что проклинет всю их семью, и ушёл в город. С тех пор они не виделись.
Но Джими знал, где он живёт. Мать когда-то рассказывала, показывала адрес: «Если совсем худо будет, сынок, иди к дяде. Он злой, но справедливый. Не выгонит».
Худо было. Хуже некуда.
Утром он собрал вещи. Всё своё богатство уместилось в старую спортивную сумку, которую когда-то нашёл рядом с помойкой: пара футболок, запасные штаны, новые кроссовки, которые он берег для особых случаев. Из зеркала в прихожей на него смотрел осунувшийся парень с тёмными кругами под глазами и трёхдневной щетиной.
Джими задержался взглядом на своём отражении. Вспомнил, как раньше подолгу смотрелся в зеркало у братьев, как искал в нём подтверждение, что он существует и что физиономия у него довольно привлекательная. Сейчас смотреть было противно. В мутном стекле отражался жестокий человек. Тот, который едва не лишил жизни другого.
– Прощай, – сказал он своему отражению и вышел.
Автандилу он должен был за сутки, но отдать было нечем. Джими оставил заработанное себе на дорогу. Старый грузин только махнул рукой:
– Иди уже. Бог подаст.
Джими вышел на улицу. Лето было в самом разгаре – пекло, духота, над асфальтом дрожало марево. Он пошёл пешком, потому что денег на транспорт не было. Адрес он помнил смутно: какой-то район на окраине, старые пятиэтажки, где селились те, кому не повезло в жизни.
Он шёл и думал. О том, что скажет Баро. О том, что тот может просто закрыть дверь. О том, что тогда придётся снова ночевать под каким-нибудь мостом, как в первые дни с Румой.
Но Румы больше нет. И мост теперь не вариант – одному там не комильфо.
Город кончился, начались частные дома, потом снова пятиэтажки, облезлые, с облупившейся краской и вечно открытыми подъездами. Джими сверял адрес по памяти, крутил головой, искал нужный номер.
Нашёл к вечеру. Старая хрущёвка, четвёртый этаж, обшарпанная дверь с облупившейся краской. Он долго стоял на лестничной клетке, не решаясь нажать на кнопку звонка. Сердце колотилось где-то глубоко в груди.
А если выгонит? Если пошлёт? Если вспомнит старую вражду с отцом и выльет на него, Джими, всю свою злость?
Другого выхода не было.