Жанна Мельникова – Кровь берега (страница 11)

— Не с рекой.

Она подняла на него глаза.

— С той, что у воды.

Мирослав не стал отрицать.

— Что ты о ней знаешь?

Пелагея долго молчала. Потом села на край лавки у двери, сложив руки на коленях.

— Ничего такого, что помогло бы тебе, — сказала она. — И слишком много такого, чего я не хотела бы знать.

— Всё равно говори.

Она посмотрела на миску, из которой ещё поднимался пар.

— Ещё до моей свадьбы её видели. И при матери моей видели. И до того. Всегда по весне. Когда лёд сходит, а вода просыпается голодной. Одни говорили — девка утоплая. Другие — речная нечисть. А старые бабы шептали, что это не она людей забирает. Что она сама тут не по своей воле.

Мирослав нахмурился.

— Что значит — не по своей воле?

— Не знаю, — резко сказала Пелагея. — И знать не хочу. Здесь лучше не разбирать то, что старше человека. Меньше понимаешь — дольше живёшь.

Он взял ложку, но есть не начал.

— Ты её сама видела?

Пелагея очень медленно кивнула.

— Один раз. Давно. Мне тогда семнадцать было. Дурная была, смелая. Пошла ночью бельё снимать с верёвки — ветер налетел, я и побежала, пока не намокло. И услышала, как будто кто-то плачет у воды.

Она замолчала, сглотнула.

— Подошла ближе. И увидела её. Стоит босая, платье мокрое, волосы чёрные, до самого пояса. Лицо белое-белое, а глаза не мёртвые. Вот что самое страшное. Не как у покойницы. Как у живой. Только очень печальные.

Мирослав медленно поднял взгляд.

— Она с тобой говорила?

— Нет. Просто смотрела. А потом сказала одно: Не подходи. И я, слава богу, тогда умная оказалась — убежала.

— И всё?

— Всё, — ответила Пелагея. — Только после того ещё три ночи спать не могла. Всё казалось, что она у окна стоит.

Тишина опустилась между ними.

— Почему никто не уходит отсюда? — спросил Мирослав.

— А куда? — тихо ответила Пелагея. — Тут могилы наши. Земля наша. Скот, дома. Люди много с чем жить умеют, Мирослав. Даже со страхом, если он старый и к нему привыкли.

Он снова взял ложку и сделал несколько быстрых глотков. Похлёбка была горячая, солёная, обыкновенная. И от этого почему-то особенно ясно стало, насколько всё остальное здесь ненормально.

— Ты знаешь, где именно он ушёл? — спросил он, не уточняя, о ком речь.

Пелагея поняла.

— У старой ивы.

— Это где?

— Если по берегу от деревни вниз идти, там берег изогнётся, а над водой — ива, половина корней наружу. Люди говорят, там чаще всего и слышно.

Он кивнул.

Пелагея встала.

— Не ходи.

Он не ответил.

Она посмотрела на него с той усталой безнадёжностью, которая бывает у взрослых на лицах, когда они видят, что человек уже всё решил.

— Тогда хотя бы не слушай, — сказала она. — Что бы ни было — не слушай.

Когда дверь за ней закрылась, Мирослав ещё долго сидел неподвижно. Потом доел, поставил миску на стол и поднялся.

Он понимал, что идёт не за ответом. Ещё нет. Ответов у реки не бывает. Она не объясняет, она только тянет. Но если Яромир действительно был у ивы, если именно там он исчез, то начинать надо оттуда.

К сумеркам ветер усилился. По крыше застучал мокрый снег, но быстро сменился дождём — редким, холодным, с острыми каплями. Мирослав ждал, пока в избе совсем стихнет. Не от осторожности — просто не хотел, чтобы Пелагея видела, как он уходит.

Наконец он встал, надел плащ, взял нож и, поколебавшись, оставил лук. В лесу ночью он будет только мешать. Зато топор, после короткой мысли, всё же сунул за пояс. Не потому, что ждал зверя. Просто с чем-то в руках человек чувствует себя ближе к земле и дальше от собственных дурных мыслей.

На улице уже было почти темно. Дождь моросил едва заметно, и в этом была своя подлость: всё вокруг быстро становилось мокрым, но будто бы не сразу. Мирослав шёл знакомой тропой к реке, не торопясь, запоминая каждый поворот, каждый низкий куст, каждый корень, торчащий из земли. Он привык полагаться на память тела. Особенно там, где разуму доверять не следовало.

Река открылась ему не сразу — сначала он услышал её. На этот раз звук был. Очень тихий, почти как шёпот ткани по камню. Потом между деревьями блеснула вода. Луна скрывалась за облаками, и берег был темнее, чем прошлой ночью. Только туман над водой светлел, словно сам излучал бледный мёртвый свет.

Мирослав пошёл вниз по течению.

Ива нашлась быстро. Огромная, старая, с перекошенным стволом, почти легшим набок. Корни, и правда, вылезли наружу и цеплялись за берег, будто костлявые пальцы. Под ней земля была мягче, и даже в темноте он различил, что здесь много раз ступали ногами.

Он присел, провёл ладонью по грязи.

Следы.

Старые.

Новые.

Мужские.

И поверх них — что-то ещё.

Слишком лёгкое, чтобы быть чётким следом. Как будто кто-то босиком касался земли, но не вдавливал её по-настоящему.

Мирослав медленно выпрямился.

— Выходи, — сказал он в темноту.

Ничего.

Только капли с ветвей.

— Я знаю, что ты здесь.

Тишина длилась ровно столько, чтобы он понял: она и правда здесь.

— Ты упрямее, чем твой брат, — прозвучал голос справа.

Он резко обернулся.

Яра стояла в нескольких шагах, прислонившись плечом к стволу ивы. Он не слышал, как она подошла. Не видел, откуда взялась. Просто в одно мгновение её не было — а в другое она уже стояла там, как будто всегда была частью этого дерева, этой тьмы, этой реки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».