Жанна Мельникова – Кровь берега (страница 10)

— Кто?

Она отвернулась.

— Лучше не знать.

— Мне уже поздно «не знать».

Старуха вздохнула.

— Тогда слушай. Не всякий слышит. Только те, у кого внутри что-то треснуло.

Он резко поднял глаза.

— Что это значит?

— Потеря, — сказала она просто. — Боль. Пустота. То, что делает человека открытым.

Он сжал зубы.

— И тогда река их забирает?

— Нет.

Она посмотрела прямо на него.

— Тогда они сами идут.

Тишина.

Мирослав встал.

— А она?

Старуха прищурилась.

— Кто?

— Девушка у воды.

Старуха долго молчала.

И впервые в её глазах мелькнул страх.

— Ты её видел?

— Да.

— Тогда ты уже не просто ищешь брата, — сказала она тихо. — Ты идёшь туда же.

— Кто она?

Старуха покачала головой.

— Не человек.

— Тогда что?

— Память, — ответила она. — Или ловушка. Или то, что осталось.

Мирослав не понял.

— Чьё осталось?

Старуха не ответила.

Он больше не стал спрашивать.

Когда он вернулся к своей избе, солнце уже поднялось выше, но теплее не стало.

Он остановился у двери.

Долго стоял, не входя.

Потом тихо сказал:

— Яромир, если ты ещё где-то есть подожди.

И вошёл.

Но он уже знал:

ждать придётся не брату.

А ему.

Глава 4

Вторая ночь

День тянулся медленно, как сырой дым над печной трубой. Вроде бы что-то происходило — скрипели двери, лаяли собаки, кто-то носил воду, где-то кололи дрова, — но для Мирослава всё это было только фоном. Настоящее движение шло внутри него. Не суета, не страх, а то тяжёлое, сосредоточенное состояние, которое приходит перед дракой, когда ещё ничего не началось, но тело уже всё понимает и собирается в тугой узел.

Он сидел на лавке у окна и точил нож. Не потому, что лезвие того требовало. Просто рукам нужно было дело, иначе мысли начинали ходить по кругу. А круг был один и тот же: река, следы, обрыв, старуха с её странными словами и девушка, которая стояла у воды так спокойно, будто весь этот берег принадлежал ей не меньше, чем собственное тело человеку.

Яра.

Он мысленно произнёс её имя, и тут же ощутил раздражение — не на неё даже, а на себя. Имя задержалось в нём слишком легко. Чужое. Неясное. Опасное. Слишком красивое для того, что он видел ночью.

Он отложил нож и посмотрел в окно. На улице серело раньше обычного. Небо вновь затянуло тяжёлыми тучами, лес за избами казался ещё темнее, чем днём, а река, хотя отсюда её не было видно, всё равно будто присутствовала — холодом в воздухе, странной сыростью, идущей не от земли, а словно из-под неё. Мирослав не любил места, где не видно врага. Ещё меньше он любил места, где неясно, враг ли перед тобой вообще.

В дверь негромко постучали.

Он поднялся сразу.

На пороге стояла Пелагея. В руках у неё была миска с горячей похлёбкой и ломоть чёрного хлеба.

— Есть будешь? — спросила она.

— Буду, — коротко ответил Мирослав и отступил, пропуская её.

Пелагея поставила миску на стол и, как вчера, не ушла сразу. Стояла, теребя угол платка, будто решая, говорить или нет.

— Ты сегодня к реке ходил, — сказала она наконец.

Это не был вопрос.

— Ходил.

— И ночью снова пойдёшь.

На этот раз он посмотрел на неё прямо.

— Почему так думаешь?

Пелагея вздохнула.

— Потому что у тех, кто один раз с ней говорил, лица потом одинаковые.

— С кем — с рекой? — усмехнулся он.