Жанна Майорова – Откровение (страница 3)

И вот её взгляд, совершенно непроизвольно, скользнул через круг. И встретился с его взглядом.

Он смотрел на неё.

Не сквозь, а на.

Серые глаза, лишённые всего, кроме ледяного, вызова. В них читался немой вопрос: «Ты осмелишься, Грязнокровка? Ты захочешь залезть в мою голову?»

А Финч-Флетчер, этот старый, глупый, благонамеренный дурак, сказал:

— Может, попробуют те, кто пока молчал? Мистер Малфой? Мисс Грейнджер? Вы — партнёры по проекту Министерства. Доверие начинается с малого.

В воздухе что-то лопнуло.

Драко встал так резко, что его стул с оглушительным скрипом отъехал назад и с грохотом упал на каменный пол. Звук эхом разнёсся по тихой комнате, заставив всех вздрогнуть.

— У меня нет ни малейшего намерения, — голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости, — делиться своими кошмарами с этой… публикой.

Блондин бросил этот взгляд, полный яда и презрения, на всех присутствующих, но в конце он снова остановился на Гермионе. И в этом взгляде было уже не только презрение. Было что-то дикое, животное, почти паническое.

— Это цирк. И я не собираюсь быть вашей ручной обезьянкой, — выдохнул он и резко развернулся, направляясь к двери.

Но в тот самый миг, когда он поворачивался, их взгляды сцепились в последний раз. И это случилось.

Не мысль. Не образ. Вспышка.

Яркая, ослепительная, болезненная.

Холод. Не просто низкая температура. Вселенский, космический холод пустоты, ледяного вакуума, где замерзает душа.

Темнота. Не отсутствие света, а нечто плотное, живое, вязкое, проникающее в лёгкие, в мозг, в каждую клетку. Тьма подземелья, тьма мантии с капюшоном, тьма внутри собственного сердца.

И… стыд. Всепоглощающий, разъедающий, ядовитый. Чувство такой глубокой, фундаментальной неправильности своего существования, что от него хотелось сгореть, исчезнуть, раствориться в той же тьме. Стыд за каждый вздох, каждый удар сердца, каждый прожитый день.

Это было не её. Это пришло извне. Это было его.

Вспышка длилась меньше секунды. Но её было достаточно.

Гермиона ахнула, откинувшись на спинку стула, будто получила физический удар в грудь. Сердце колотилось, как бешеное, а ладони стали ледяными и влажными.

Драко замер в дверном проёме, спиной к комнате. Плечи напряглись до предела, как будто он тоже что-то почувствовал — эту мимолётную, ужасную утечку. Затем резко дёрнул плечом и исчез за дверью, захлопнув её с такой силой, что задрожали стёкла в единственном окне.

В комнате воцарилась гробовая тишина.

Финч-Флетчер выглядел растерянным и глубоко огорчённым. Лаванда сжала её руку.

— Гермиона? Ты в порядке? Он что… он что-то сделал?

Гермиона покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на пустой дверной проём, а внутри у неё всё кричало.

Холод. Тьма. Стыд.

Это было не просто воспоминание. Это была его суть. Отравленная, израненная, замёрзшая.

И самое ужасное, самое непростительное — в самый центр этой ледяной, тёмной вспышки, как раскалённая игла, вонзилось сострадание. Мгновенное, неконтролируемое, предательское.

Он живёт в этом аду. Каждый день.

«Нет!» — закричал внутри неё голос разума, голос Гарри, голос всех погибших. — «Это Малфой! Он заслужил это! Он сделал свой выбор!»

Но другой голос, тихий и настойчивый, шептал: «А если у него не было выбора? Если этот стыд… он и есть его тюрьма?»

— Сессия… окончена, — прозвучал сдавленный голос Финч-Флетчера. — На следующей неделе мы… хмм… продолжим работать над барьерами. Индивидуально.

Гермиона встала на дрожащих ногах. Ей нужно было воздуха. Нужно было убежать от этого места, от этих сочувствующих взглядов, от призрака того, что она только что почувствовала.

Она вышла в коридор. Там было пусто. Он уже исчез, растворился в лабиринтах замка, как и подобает призраку.

Но ощущение осталось. Лёд его стыда всё ещё обжигал её изнутри. И это жжение было опаснее любой ненависти. Потому что оно означало, что стена, которую она так старательно выстраивала между ними — стена из праведного гнева и презрения — дала первую, крошечную трещину.

И сквозь неё, против её воли, просочился его ад.

Запретно, — прошептало её сознание, уже в который раз за этот день. Это абсолютно, совершенно, смертельно запретно. Идиотка. Он тебя убьёт. Не кинжалом. Не заклятьем. А этой своей проклятой, ледяной, несчастной пустотой.

Но было уже поздно.

Искра, упавшая в порох.

Первая ниточка, протянутая в кромешную тьму.

Тупое клише набирало обороты, а она, Гермиона Джин Грейнджер, героиня войны, была теперь не просто его куратором. Она была его невольным свидетелем. И, чёрт побери, возможно, единственным человеком во всём этом замке, который на секунду почувствовал, каково это — быть Драко Малфоем после войны.

Чернильная петля

Неделя пролетела в ледяном, механическом ритме, напоминавшем работу неисправного телепорта. Их вынужденное партнёрство в кабинете 713 было похоже на танец двух призраков, движущихся по предсказуемым, но никогда не пересекающимся траекториям.

Они общались исключительно записками.

Изумительно вежливыми, смертельно холодными.

От Гермионы: «Малфой, свериться с реестром зелий 1978-1982 гг., раздел «Психоактивные». Отметить пропуски. К полудню».

От Драко: «Сделано. Отмечено три отсутствующих фолианта. Описания прилагаю. М.»

Его почерк был чётким, острым, без единой помарки. Совершенным, как и всё в нём теперь.

Он выполнял её поручения с пугающей, бездушной эффективностью. Ни слова лишнего. Ни одного взгляда, который бы задержался дольше необходимого. После той вспышки на терапии он словно обернул себя ещё одним, невидимым слоем льда.

Стычки происходили редко, но метко.

Обычно в министерском архиве, в узком проходе между стеллажами, пахнущими пылью и старой магией.

— Блокируешь проход, Грейнджер, — его голос звучал прямо у неё над ухом, заставляя вздрогнуть от неожиданности, а не от его близости.

Ложь.

От близости тоже.

— Я ищу дело Сингера, — бросала гриффиндорка через плечо, не глядя на него, чувствуя, как щёки предательски нагреваются. — Если так спешишь, можешь пролезть.

— С удовольствием, — он отвечал с ледяной усмешкой, и она отскакивала в сторону, как от раскалённого железа, пропуская его. От него пахло теперь не полынью, а чем-то дорогим, древесным и неуловимо горьким. Как дым от дорогой сигары, которую он, конечно же, теперь курил, изображая из себя трагичного, взрослого аристократа. Ещё одна деталь, которую её разум отмечал с раздражением.

Блондин проходил мимо, и между их плечами возникало то самое статическое напряжение, о котором она читала в дешёвых романах. Читала, как и все девчонки в гриффиндорской спальне.

Оно ощущалось на коже как лёгкое, мурашиное покалывание.

Физическая магия, протестующая против их взаимной неприязни, или что-то более опасное.

Гермиона ненавидела это.

Ненавидела его холодную эффективность.

Ненавидела то, как его длинные пальцы перелистывали страницы.

Ненавидела молчание, которое было громче любого крика.

И больше всего она ненавидела тот миг в комнате терапии, который теперь вставал перед глазами каждую ночь перед сном: холод, тьма, стыд.

Она строила стены из гнева, но они были непрочны, как карточный домик, потому что в их фундаменте теперь лежал кирпичик жуткого, нежеланного понимания.