Жанна Майорова – От прилива до отлива (страница 13)

Которая смотрела на его шрам не с отвращением. Это был азарт. Как перед сложной задачкой по нумерологии. А ведь та всегда давалась ей так легко. Сможет ли она справиться? Или ему не стоит позволять огоньку надежды разгореться?

Он поднял руку и провёл пальцами по виску, где всё ещё ощущался призрачный холод от голоса отца-дементора. Внутренний голос, полный яда, начал было шипеть что-то о слабости, о падении так низко… но Драко перебил его, тихо, но чётко сказав в пустоту:

– Заткнись.

И, к своему удивлению, голос заткнулся.

Ненадолго, ненадолго. Ему не стоило обольщаться.

Но в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только треском поленьев. И в этой тишине жило новое знание.

У него было её имя на устах. Драко ведь раньше даже не позволял себе его произносить. Даже мысленно. И сейчас не мог понять – почему?

У неё это вышло так легко. Эта девушка не жила в мире правил и условностей, которые с самого рождения сковывали его.

Горькая правда. Постоянно сопровождающий его теперешнюю жизнь привкус.

Он ни за что не бросился бы к ней на помощь на другой конец страны.

…

Прогресс, казалось, был налицо.

Чертежи множились, образцы материалов проходили проверку, а в воздухе между ними витало новое – имена.

Но Гермиона иногда бывала так нетерпелива.

Драко действительно в каком-то смысле напоминал раненное животное. И приручение преданного и подозрительного сверх меры существа не может быть простым.

Увлёкшись идеей нейтрализации остаточной тёмной магии в его культе, Гермиона допустила роковую ошибку. Она прочитала в алхимическом трактате о свойствах порошка жемчужной раковины, который мог «осветлять и рассеивать застойные энергии». Её мозг, всегда ищущий решения, ухватился за это. Что если не просто обойти эти тёмные линии, а попытаться их нейтрализовать до интеграции протеза? Это сделало бы связь чище, уменьшило бы боль.

Она не посоветовалась с ним.

Это была ошибка. Она увидела проблему – и бросилась её решать, как всегда. Создала подобие пластыря с порошком и светлыми рунами, проверила на себе – только лёгкое, тёплое покалывание.

На следующий день, придя к нему, она была полна сдержанного возбуждения.

– У меня есть идея. Насчёт тех тёмных линий. Я думаю, можно попробовать их ослабить. Посмотри.

Она протянула ему пергамент с бледно-радужным напылением. Он взял его, нахмурившись.

– Что это?

– Порошок из той ракушки, усиленный рунами. Теоретически, он должен поглощать и рассеивать застойную тёмную энергию. Я думала, мы можем попробовать. Безболезненно. Я проверила на себе.

Он медленно поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни интереса, ни даже привычной усталости. Там был холодный, нарастающий ужас.

Гермиона почувствовала шатание недавно наведённого моста и замерла.

– Ты… создала заклинание. Чтобы приложить его ко мне.

– Это не заклинание в прямом смысле, это больше пассивный артефакт, он…

– Ты создала заклинание, чтобы приложить его к моей плоти, – перебил он, голос стал низким, звенящим. Он встал, отшвырнув пергамент, как будто это была гремучая змея. – После всего, что я рассказал. После всего, что ты видела. Что ты и так знала.

– Драко, подожди, – она отступила на шаг, наконец осознав глубину его реакции, но снова используя имя как щит, как успокоение, чего оно уже сделать не могло. – Я не собираюсь применять его без твоего согласия! Хотела показать, что есть вариант! Хотела помочь!

– Помочь? – он засмеялся, и это был ужасный, сломанный звук. – Это очередной эксперимент для тебя! Я для тебя какая-то ёбаная лабораторка?! Ты видишь проблему и ты хочешь её исправить, и тебе плевать, что эта «проблема» – часть меня! Что каждый раз, когда кто-то подносит ко мне заклинание с благими намерениями, я вижу их лица! Они тоже говорили, что хотят «очистить» меня от тьмы, от лжи, от греха!

Малфой кричал теперь, его тело тряслось.

– Я думал… начал думать, что ты другая. Не какая-то карикатурная святоша! Что ты видишь меня. А ты видишь только свой проклятый, гениальный проект! И если для этого нужно сунуть в неё своё новое заклинание – пожалуйста! Неважно, что я, блять, этого боюсь!

– Это не так! – вскрикнула Гермиона, слёзы брызнули у неё из глаз. – Я хотела избавить тебя от боли!

– Моя боль принадлежит мне! Я тебя не просил! – проревел он так, что задрожали стёкла в окнах. – Ты не имеешь права решать, от чего мне нужно избавляться! Ты вломилась сюда, всё перевернула, заставила меня… смотреть на тебя, говорить с тобой, доверять… А ты просто ждала момента, чтобы снова начать колдовать!

Парень схватил со стола её блокнот с расчётами и швырнул в стену. Несколько листов оторвались от корешка и разлетелись белым веером. Несколько штук словно белые испуганные птицы, взметнулись и прилипли к влажной стене возле раковины. Они повисли там, как обвинительные листовки. Всё в этой комнате – криво висящая полка, пятно от пролитого зелья на столе, на которое все махнули рукой, одинокий грязный носок под кроватью – вдруг закричало о временности её усилий. Это была не чистота, а тщательно подметённая под ковёр грязь его существования, и её попытка «исправить» его боль вскрыла это одним движением.

– Вон! – его голос сорвался на хриплый шёпот, полный отчаяния. – Убирайся. Убирайся и не возвращайся. Я не хочу твоей помощи. Не хочу тебя видеть. Поняла? Ты ничем не лучше их. Добренькая Грейнджер. Херовая была идея. Всё это – одна большая херовая идея.

Гермиона стояла, словно парализованная. Каждое слово било в самое сердце, потому что в каждом была страшная доля правды. Она переступила черту. В своём учёном рвении слепо проигнорировала его автономию, его травму.

Она не пыталась больше оправдываться.

Медленно наклонилась, собрала что-то из своих вещей, не поняв толком что – дрожащими руками сунула в сумку. Потом подняла глаза на него.

Малфой стоял, опираясь на костыли, грудь судорожно вздымалась, в глазах бушевала буря из ярости, страха и непереносимой боли.

– Прости, – прошептала она, и это было всё, что она могла сказать. Потом развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

…

Драко стоял посреди комнаты, слушая, как её шаги затихают вдали. Гнев, адреналин, ужас – всё это уходило, оставляя после себя ледяную, всепоглощающую пустоту. Хуже, чем раньше.

Потому что теперь он знал вкус тепла, доверия, своего имени на её губах – и сам же всё это разрушил.

Нет, она разрушила.

Она превратила Гермиону в ещё одного мучителя.

Драко опустился на пол. Костыли со стуком упали рядом. Он обхватил голову руками. Тихий, надрывающий душу звук вырвался из его груди.

Призрачный холод тут же сгустился в углу, и знакомый голос прошипел:

– Видишь, сын? Я же говорил. Доброта с условием. Она сломает тебя мягче. Никто не приходит просто так. Она пролезет глубоко, а потом разорвёт изнутри.

«Заткнись», – хотел сказать Драко, но не смог.

Призрак был прав.

…

Гермиона не пошла к себе. Брела по берегу, ветер вырывал у неё из глаз слёзы.

Она была неправа. Ужасно неправа. Стала для него тем, чего он боялся больше всего. Чувствовала себя так, будто кто-то вырвал у неё из груди что-то живое и тёплое, что только начало прорастать. И винить в этом она могла только себя.

Девушка села на холодные камни, глядя на свинцовые волны. Её «исправительный импульс» сломал хрупкий мост, который они только начали строить. Мост, на котором лежали их имена, как первые, самые ненадёжные и самые важные камни.

До чего же у неё чёрствое, неумное сердце. Драко Малфой – это не набор диагнозов, а человек, который имеет право сказать «нет». Даже тому, кто называет его по имени. Особенно тому.

Опять Гермиона Грейнджер наступает на те же грабли. Вяжет проклятые носки и пытается из втюхать тем, кому они не нужны.

«Я не уйду», – сказала она ему тогда. А теперь он сам её прогнал. И он был прав. Ей нужно было уйти. Потому что её присутствие теперь было для него ядом.

Глава 12. Её многомыслие

Когда Гермиона Грейнджер очень хотела действовать, но не могла, она начинала очень много думать. Размышлять, анализировать. Её мозг просто не мог остановиться.

Написать Тео Нотту и обратиться к нему за помощью она почему-то не могла. Это означало сдаться. Он знал Малфоя с детства. Как впрочем, и она сама. Но они знали совершенно другого человека. Нотт вряд ли помог бы. Возможно, ей просто самой нужна была поддержка. Она не оценила в полной мере свои силы. Вычерпать его горе ей было не под силу. Оно как это море за окном.

Даже подаренная надежда, вполне конкретное решение… Вроде бы всё понятно. Ему тяжело быть инвалидом. Верни ему ногу и все прежние возможности тела – и вуаля, как по волшебству (чёртова ирония!) он исцелится, захочет жить и…её миссия окончена. Можно будет идти искать новые смыслы.

Они прикрыла глаза, устав смотреть в окно. Вспоминая, думая, раскладывая недавние, но уже довольно многочисленные воспоминания и впечатления по полочкам разума.

Когда Гермиона впервые увидела его на краю обрыва, а затем в гнилом и сыром доме, он напоминал не человека, а призрака из кошмара о войне, застрявшего в настоящем. Высокая, но неестественно худая, до костлявости фигура. Плечи острые, ключицы выпирают сквозь тонкую ткань рубашки. Плащ ли или домашняя рубашка, даже водолазка болтаются на нём, как на вешалке. Кажется, малейший порыв ветра сдует его в море. Движения неуклюжие, скованные, лишённые былой грации Малфоя. Каждый шаг на костылях – это борьба с болью и собственной немощью. Он не идёт – ковыляет, будто тащит за собой невидимые цепи. Когда стоит – качается, как подкошенное дерево.