Жанна Голубицкая – Трамп под юбкой: гудбай, Америка! (страница 7)
«Своими» на Брайтон-Бич считают только латиноамериканцев из соседнего «испанского» квартала. Мексиканцы на Брайтоне энергично лепят вареники в русских ресторанах или стоят на улице с «бабушкиными пирожками на капусте». А горячие пуэрториканские юноши ухлестывают на променаде за пышными одесскими мамзелями.
– За просмотр нашего Брайтона пора деньги брать! – вносит рацпредложение бывшая ударница советских пятилеток, а ныне бабушка брайтонских внуков из дома-полной чаши. – В Египте вон показывают бедуинские деревни за деньги, а мы чем хуже?!
Ничем-ничем, баба Муся! Конечно, а шо они хотели за бесплатно вот это вот все?! Щедрый винегрет из Одессы-мамы с Ростовом-папой, с диссидентской Москвой 60-70-х годов и с Нью-Йорком XXI века? Да еще и прямо на атлантик-бич (бич – пляж – англ.)!
Действительно, брайтонских «картин» – зарисовок из повседневной жизни района – сегодня, пожалуй, не увидишь даже в местах, в свое время подаривших Брайтону новых жителей с их старыми воспоминаниями. Ни в Одессе с Кишиневом, ни на самой модной авеню соседнего гламурного Манхеттена, не увидишь столько роскошных шуб и бриллиантов, сколько на брайтонском променаде под грохочущей эстакадой метро.
Здесь любят, чтобы все от души, чтобы Беня в «кадиллаке», а Соня в алмазах – и чтобы на все это любовались соседи. Родителей и бабушек-дедушек нынешних брайтонцев в расцвете сил можно понять: Москву они помнят днем серой, а вечерами кромешно-мглистой. Вывески магазинов – синюшно-подслеповатыми, а прохожих – или мрачными, озабоченными добычей продуктов, или подозрительными, озабоченными легкой наживой.
Кстати, так называемых и представителей «нулевой волны» – русских, перебравшихся за океан в сытые нулевые, уже из свободной России, на Брайтоне не жалуют.
– Эти люди отрастили большие капиталы и такие же большие амбиции, – качает головой баба Муся из «дома-полной чаши». – Скупают пентхаусы на Манхэттене, а на Брайтон приезжают на такси поглазеть, как на диво. Неприятны нам они, не наши это люди.
Конечно, население сегодняшнего Брайтон-Бич состоит не только из энергичных, но малообразованных провинциалов, вывезенных из России еврейских бабушек, полумафиозных российских бизнесменов, убежавших за кордон еще в 90-х прошлого столетия, и их потомков. Многие русские американцы второго-третьего поколения, уже давно не имеющие проблем ни с чистым английским языком, ни с работой на Америку, ни с американскими бытовыми привычками, не торопятся съезжать с Брайтон-Бич, а только меняют здесь квартиры на лучшие и большие.
– Тратят большие деньги, шобы не под мостом, как у всех, а на первой линии пляжа. Там на Брайтоне самое дорогое жилье. Готовы платить, лишь бы не съезжать с дистрикта.
Конечно, пусть инглиш у потомков русскоязычных переселенцев и свободный, и даже совсем без акцента, но они все равно привыкли покупать свежий щавель, в кафе заказывать домашний борщ с пампушками, а вечерами дефилировать, разглядывая и обсуждая встречных-поперечных, по набережной, заменившей их родителям черноморские променады.
А вот купаться в районе Брайтон-бич, как тут говорят, «не то, чтобы нельзя, но и не можно». Только если уж совсем жарко или рано утром: пляж хоть и поддерживается в чистоте, но в хорошую погоду всегда переполнен.
Понаедут тут всякие…
На Брайтоне (и только на нем!) можно купить самые чудные и редкие вещи – ручные узбекские ковры, бюстгальтеры на четыре пуговицы, чугунные мясорубки Харьковского завода, бязевые носки, нитки мулине и даже зубную пасту «Поморин».
Как уверяют местные, даже кепки-«аэродромы» вот уже полвека продаются в одном и том же месте – в закутке у дяди Гоги.
Брайтонцы – народ читающий. Под мостом с утра пораньше можно купить все (!) свежие российские газеты, равно как и подшивки полувековой давности – газеты «Правда» или журнала «Наука и жизнь» и иже с ними. Самый большой книжный магазин на Брайтоне носит название «Санкт-Петербург»: модные литературные новинки на русском попадают сюда одновременно с Москвой, а чаще даже с опережением.
– Я хочу подарить вам две свои книжки! – говорю менеджеру в торговом зале.
– А зачем? – подозрительно интересуется он, явно отчаянно выискивая в моем предложении скрытый подвох.
– Мне будет приятно, если вы продадите их в своем замечательном магазине, – отвечаю в стиле «Мимино». – А вам будет приятно, что вы получили их бесплатно, а их покупают, и вы закажете еще из Москвы.
Тут книгопродавец наконец понимает, где корысть и во сколько она «встанет нашей лавочке», и, расплывшись в доброй улыбке, печатные дары от меня принимает. Но осторожность его понятна: понаедут тут всякие, а потом книжки пропадают!
Брайтонские доски объявлений – словно музей облика Москвы времен застоя. «Поступила в продажу пудра «Ланком» с запасным блоком». «Итальянские шмотки – родные, недорого». Веселят и вывески на магазинах: «Свежее мясо фермера Левы». А через дверь: «Салон мага и натуропата Семы Задунайского». Говорят, около будки, где продаются огромные горячие пирожки, одно время висела табличка: «Здесь был Горбачев, который хотел нашими пирожками накормить голодную перестройку».
Всеми главными деликатесами бывшего СССР угощают в многочисленных брайтонских ресторанах – русских, кавказских, еврейских и среднеазиатских. Когда на Брайтон-Бич открывается новый ресторан, а без этого не проходит и месяца, обмыть событие зовут всех добрых соседей. Выпьют ледяной водочки – и всем кварталом подбирают новому заведению название, непременно имперское: «Метрополь», «Националь», «Европейский», «Столичный».
А уж как гуляют на брайтонских именинах, так не гуляют больше нигде в мире! Угощение стоит в пять этажей: на первом сациви, на втором шашлыки, на третьем форшмак, на четвертом рыба-фиш, на пятом торт и пирожные. Но все равно самая интересная часть меню – музыкальная программа. Музыканты тут «жгут» без перекуров (кстати, из всего нью-йоркского общепита только в брайтонских ресторанах не запрещено курить). Шансон, дискотека 80-х и песни советских лет, многие из которых на родине давно позабыты. Дамы в вечерних платьях, кавалеры в лаковых штиблетах, шампанское рекой – и танцы, танцы, танцы!
Но, как говорят на Брайтоне, не всегда же вы будете выпивать и покупать, надо вам и погулять. Гулять тут надо по «бордвоку» (boardwalk) – деревянной эспланаде вдоль океана. Это самая длинная в Нью-Йорке прогулочная набережная – целых 5 км, тянется до самого Кони Айленда (Coney Island). Неторопливо шагая по ней в сторону парка аттракционов, вы сможете лицезреть брайтонскую публику во всей красе.
Не стоит думать, что брайтонцам плевать на культуру, у них есть культурный очаг – театр «Миллениум» (1029 Brighton Beach Ave). До последних событий здесь практически без перерывов выступали гастролеры из России – от широко известных русскоязычных певцов и юмористов до шансоньеток-однодневок и всяких герлс- и бойз-бендов «мейд ин Раша».
Но самым экзотическим брайтонским развлечением (все-таки Брайтон-Бич в Америке!) остается я русская баня с веником, водкой и селедкой. Аксессуары для бани, включая шайки и войлочные шапки, продаются тут же с уличных лотков. Затопят местные баньку по-черному – и воспарит над Брайтоном русский дух, и отчетливо запахнет Русью.
Мода на экскурсии по любимым местам знаковых персонажей национальной литературы появилась – а вернее, в очередной раз вернулась – во всем мире. В США это «трипы» по следам «Американской трагедии» и других произведений Драйзера, затрагивающих тему Великой Американской Мечты. А также по местам «самых мрачных ужасов начала прошлого столетия» от Эдгара По. Пройдемся по ним в назидательных целях и мы.
Заокеанские психологи полагают, что к популярным некогда экскурсионным программам (прогулки «по Драйзеру» и «по По» были на пике моды в Штатах в годы Великой депрессии (1929 – 1941 гг.) и сразу после Второй Мировой войны) нация вернулась именно сейчас, чтобы в наше непростое время освежить в памяти, в каких случаях великая Америкэн Дрим приводит прямиком на электрический стул, как Клайда Гриффитса из «Американской трагедии» Драйзера, или к мрачному умопомешательству, которое настигало героев Эдгара По.
Последний и самый успешный у публики роман американского писателя Теодора Драйзера появился в книжных страны в 1925-м году, а действие «Американской трагедии» разворачивается на восточном побережье США в первое десятилетие ХХ века – достаточно сытом и благополучном для расцвета в умах граждан амбициозной Америкэн Дрим, заключающейся в том, что каждый человек, независимо от происхождения и имеющегося статуса, может и должен добиваться лучшего места под солнцем. И на его пути к богатству и процветанию никто не вправе вставать.
В случае героя Драйзера Клайда Гриффитса путь к вершинам социума лежит через женитьбу на дочери богатого фабриканта (в годы написания романа в штате Нью-Йорк, где происходит лав-стори, промышленники стремительно богатели и набирали социальный вес). Прелестная Сондра из сливок общества влюблена и уже почти готова отдать руку бедному, но такому перспективному юноше, честно трудящемуся начальником отдела на фабрике своего богатого дяди – такая «девичья демократия» в начале 20-го столетия среди богатых наследниц считалась особым «шиком». Но есть проблема: до знакомства с Сондрой, разом олицетворяющей все то, о чем мечтает 23-летний американец, Клайд успел соблазнить свою подчиненную, и теперь она беременна. И таким образом оказалась именно той, кто встал на пути героя к его Великой Американской Мечте. Амбициозные тренды того времени велели нации решительно избавляться от любых препятствий, мешающих каждому фундаментально улучшить свою жизнь. Но работница фабрики родного дяди в интересном положении – не та препона, которую можно гордо устранить, не таясь. К тому же, Америка остается пуританской и аборты запрещены, такое можно сделать только в глубоком подполье, и то при наличии нужных связей и больших денег. Ни того, ни другого у молодого Гриффитса нет, а волшебная богатая Сондра Финчли благосклоннее с каждым днем, и вот-вот позволит больше, чем тайные поцелуйчики в укромных местах. Что же делать?! Об этом герой напряженно размышляет и в своем кабинете на дядиной фабрике воротничков в промышленном городе Ликург, и на великосветских вечеринках, куда его берет с собой юная Финчли. А золотая молодежь Ликурга на дорогих автомобилях, которые в то время были только у самых богатых (штатовский автопром в лице компании Генри Форда зародился в 1890-х, но бурно развиваться стал лишь в 1900-х) разъезжает по всему штату Нью-Йорк, славящемуся своими маленькими уютными городками и гигантскими озерами, называемыми в народе «великими». В одном из таких и тонет в итоге беременная подруга Клайда. О таком способе ее устранения герой действительно думал и даже подстроил прогулку по озеру, но оказавшись вдвоем с Робертой в лодке, не смог осуществить задуманное. Вместо этого впервые сообщил бывшей возлюбленной, что жениться на ней не намерен, она пришла в негодование, пара стала выяснять отношения на повышенных тонах, в результате чего лодка накренилась и оба оказались в воде. Только отлично плавающий Клайд спасся, а не умеющая плавать Роберта утонула. Вероятно, спасти отчаянно барахтающуюся на большой глубине девушку Гриффитс не смог бы, даже если бы хотел: в таком состоянии она бы и его утянула за собой на дно. Но герой Драйзера и не пытался: он вдруг понял, что его Великая Американская Мечта осуществилась сама. Выплыл, переоделся и поехал на вечеринку, где его ожидала Сондра, а в ее лице новая жизнь. Мечта сбывалась, но тяжелые мысли отравляли герою всю радость приобщения к высшему обществу и даже взаимную любовь с самой красивой и богатой среди «сливок». Тем временем следователь от республиканцев, олицетворяющий бедные пуританские слои американского общества, вознамерился во что бы то ни стало найти и проучить «богача, использовавшего и потом выкинувшего за борт простую фабричную работницу». Итог – мучительные месяцы в «одиночке» самой страшной тюрьмы штатов в ожидании очередного заседания суда, враждебность к молодому тщеславному Гриффитсу присяжных из простого народа и казнь на электрическом стуле.