Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 2)
Сергей взглянул на часы и заторопился. Выскочил на лестничную площадку и с ходу налетел на голубую женщину, выходящую из лифта. Она вскрикнула. Следом за нею из лифта появился длинный парень. Он схватил Сергея за воротник курточки и повернул лицом к себе.
— В детском саду бунт? За тобой гонятся с горшками?
Губы Сергея растянулись в улыбке. Сам-то не больно взрослый!
— Простите, пожалуйста, я очень спешил… Я не хотел.
Парень мрачно усмехнулся:
— «Извините, я не хотел, — сказал д’Артаньян, вынимая шпагу из первого встречного».
Женщина засмеялась, засверкала белыми зубами.
— Господи, Ваня, оставь человека в покое…
Лицо парня сделалось надменным. Он поднял руку, точно хотел благословить Сергея, и сказал томно:
— Только ради тебя, тетя Катя. Ладно, живи пока дальше. Там посмотрим.
Сергей сбежал на несколько ступенек и остановился, с любопытством разглядывая приезжих. «Артист», — мысленно окрестил он парня. Подумаешь, налетел нечаянно, стоило из-за такой ерунды спектакль разыгрывать? И вырядился во все иностранное… Интересно: к кому они приехали?
На площадке было три квартиры. В 67-й жила Сергеева семья, в 68-й — главный инженер завода, на котором трудились родители, Белосельский Борис Иванович со своей женой Марией Кирилловной. Они переехали сюда недавно, всего год назад. А в 69-й жил старый фотограф-художник с двумя такими же старыми, как и он, дочками. Говорят, они жили здесь еще до революции…
«А может, они к нам приехали?» — подумал Сергей. И обрадовался. Он любил, когда приезжали к ним вдруг незнакомые гости. Отец и мать мотались по белу свету из одной командировки в другую, бывая подолгу всюду, куда поступала продукция завода. И со всех концов страны приезжали в Ленинград разные люди: то с письмом от родителей, а то и просто так: передадут привет и живут сколько им надо.
Вечерами бабушка торжественно раздувала старинный самовар с медалями и завитушками. Для этого у нее всегда был наготове запас сосновых шишек и свято берегся фронтовой сапог. Самовар водружался на стол в большой комнате, и бабушка погружалась в «кейф»: левой рукой подпирала щеку, в правой дымилась папироса. Перед нею стояла чашка с крепким, совершенно черным чаем, а гости рассказывали о своем городе, о знакомых людях и разные истории, которые Сергей был готов слушать без конца. А когда город продувал насквозь северо-восточный ветер и круглый вентилятор под потолком принимался вертеться и петь на разные голоса, в комнате, освещенной красноватым светом, с жарким самоваром на столе, становилось еще теплее и уютней.
— И откуда ты выкапываешь таких интересных людей? — как-то спросила у отца бабушка.
Отец самодовольно усмехнулся. Совсем как Славка, когда начинает трепаться.
— Потому что, мамуля, я умный человек.
— Да? — иронически удивилась бабушка. — И никаких сомнений?
— Никаких, — сказал отец. — Еще Паскаль в свое время заметил: чем умнее человек, тем больше он видит вокруг себя оригинальных и умных людей. Только посредственность не видит разницы между людьми.
Приезжие позвонили к Белосельским. Сергей разочарованно сплюнул в лестничный пролет и понесся в школу. Вальтер, где ты? На помощь!
Всю жизнь Слава не терпел самоедов. Считал, что только бесхребетные мечутся, пытаясь приспособить себя ко времени. И был совершенно уверен, что уж он-то не станет терзаться. Решил — и точка. Настоящая жизнь для настоящих мужчин, а не для слюнтяев, не знающих, то ли они хотят чего-то, то ли нет.
И вот, пожалуйста… Состояние душевной расшатанности, в котором он пребывал последние дни, ощущалось им как нечто унизительное, недостойное человека. И он скрывал это состояние от всех, в особенности же от Федора, потому что так и не мог решить: правильно ли поступил, поддавшись на его уговоры?
…Они были неразлучны с первого класса, и в школе всегда считалось, что верховодит в их дружбе веселый, острый, легкий Вячеслав Димитриев, а молчаливый тяжеловес и тугодум Федор Кузнецов — его верная тень и железный кулак на случай обиды.
Учителя считали Славу одаренным. Он охотно участвовал во всевозможных олимпиадах и без напряжения занимал если не первые, то уж наверняка вторые или третьи места. Три года он был во главе пионерской дружины, а когда вступил в комсомол, стал членом бюро. И ребята и сам Слава были уверены, что так и должно быть. Кому же и руководить, быть всегда во главе, если не остроумному заводиле Славке Димитриеву, умеющему свести к смешному пустяку любой конфликт?
Федора одноклассники считали недалеким и туповатым. Он не принимал участия в розыгрышах, на которые Слава был великий мастер. Не ввязывался в споры о прочитанной книге или новом кинофильме, не любил трепаться «за жизнь». Стоял рядом с искрящимся Славкой, неулыбчивый, квадратный, и слушал, сосредоточенно хмуря густые брови. Федор всегда был в некотором отдалении от жизни и интересов класса, и только Слава знал его другим. Дома.
В комнате Федора стояла узкая деревянная кровать и маленький однотумбовый стол, заваленный книгами, учебниками, журналами «Техника — молодежи» и «Юный изобретатель». Всю стену от окна до двери занимал верстак из толстых белых досок, тщательно зачищенных шкуркой. Над верстаком поднимался к потолку стеллаж с аккуратными гнездами для инструмента.
Соседки по дому уважали Федора за степенность и «золотые руки». Не было дня, чтобы кому-то из жильцов не требовалось исправить замок, починить утюг, привинтить колесо к детской коляске. Федор с удовольствием копался в поломках, а Слава вертелся рядом, щедро помогая другу ценными советами.
Однажды вечером Федор положил на стол металлический рубль. Мать Федора, Анисья Савельевна, взяла рубль, осмотрела его с обеих сторон, точно проверяла, не фальшивый ли, и вопросительно приподняла густую светлую бровь.
Слава был убежден: если бы не он, мать и сын вообще разучились бы говорить и перешли на жесты. Они и внешне были словно не мать с сыном, а брат с сестрой: оба русоволосые, высокие, широкоплечие, со спокойными твердыми лицами и серыми медлительными глазами.
— Соседке торшер починил.
Анисья Савельевна положила рубль на середину стола, не спеша переоделась, напустила в ванну воды и перестирала все до одной рубашки сына.
Утром, собираясь в школу, Федор вышел на кухню.
— Опаздываю.
Анисья Савельевна не торопясь догладила рубашку, сложила ее и протянула руку ладонью вверх.
Федор оторопело уставился на руку матери с аккуратно подрезанными широкими ногтями.
— Ты родился здесь. Соседи смотрели за тобой, когда я была на работе. Если берешь деньги с друзей… Плати матери за стирку!
— Мам… она же сама… Я не просил, — вспыхнув от стыда, промямлил Федор.
— Еще бы!
Анисья Савельевна бросила на рубашку злосчастный рубль и ушла на свою фабрику.
— Коммерсант! — хохотал Славка. — Деловой человек!
Федор отмалчивался. Но определение «деловой» стало для него с той поры бранным.
Все свободное время друзья проводили у Федора. Анисья Савельевна бывала дома редко, занималась общественными делами после рабочего дня. Хозяйственные заботы лежали на Федоре. Славка охотно помогал другу: бегал в магазин, чистил картошку, даже один раз, после памятного урока с деньгами, они так ретиво перестирали белье, что Анисья Савельевна строго-настрого запретила им даже прикасаться к стиральной доске.
Вечерами, освободившись от занятий и хлопот по дому, друзья, по излюбленному выражению Славкиной бабушки Марины Павловны, устраивали «кейф»: Федор садился к верстаку и начинал что-нибудь мастерить, а Славка укладывался на кровать, закидывал ноги на спинку и читал вслух какую-нибудь книгу, то и дело вступая в спор с автором.
— Рановато мы родились, брат Федор, — заявил как-то Слава, размечтавшись о будущем. — Убежден, что лет через сто никто и знать-то не будет, с какой стороны чистят картошку или гладят брюки. Нажмешь на кнопку, а из стены столик с чем угодно для души. Захотел на субботу и воскресенье в Австралию, например, или на Берег Слоновой Кости, — пожалуйста: мыслелет! И с одеждой нон проблем, опять же кнопочки! Представляешь? Мир будет населен счастливцами, полностью освобожденными от физического труда!
— Мыльными пузырями. Несерьезно это.
— Ха! Ты даешь! Про такое будущее умнейшие люди пишут!
— Лодыри. То рай выдумывали бездельный, теперь про кнопки фантазируют.
— Скучный ты человек, брат Федор. Никакого воображения у человека! Ну, скажи: разве худо иметь в доме кибера для разных черновых работ?
— Про кибера не думал, а вот электронную гадалку не мешало бы. Узнать, что ты собираешься делать после школы.
Славка приподнялся, подтолкнул подушку под руку, чтобы удобнее было полулежать.
— Ладно, Феденька. Тебе легко говорить, ты с пеленок знаешь, кем быть. Инженер — это, конечно, вещь. Но я-то больше всего не хочу служить…
— Работать, — не без ехидства вставил Федор.
Славка засмеялся, вскинулся, швырнул подушку. Федор обернулся и навалился на него.
— Бегемот, — отдышавшись от борьбы, беззлобно сказал Славка. — Вот кончу десятилетку и уеду. Сразу уеду…
— Куда?
Слава снова улегся, закинул руки за голову и сказал, мечтательно глядя в потолок:
— Мало ли места на земле? Арктика, Каракумы, тайга, Памир, Сахалин… Да хоть на край света, лишь бы каждый день не вешать номерок и не просиживать брюки «от» и «до». Я хочу летать, парить, плавать, бродяжить по стране, чтобы все время новые места, новые люди… Как Максим Горький, например. Интересно, много ли он написал бы, если бы всю жизнь просидел на одном месте? Отец с матерью в прошлом году в Ираке были, сейчас в Индии… потом, говорят, в Канаду двинутся. Завидно!