Жанна Бочманова – Не собака (страница 3)

— Хочу к морю, — шепчу я.

Встаю у него за спиной, глажу плечи, запускаю пальцы в густые волосы. Никита трётся затылком о мою грудь, выгибается, обхватывает меня и перекидывает к себе на колени. Долго целуемся, очень долго. Руки Никиты, такие требовательные, жадные, внезапно замедляются. Он отстраняется, вижу уже ставшее привычным движение носом.

— Что?

— Мне кажется, тебе надо почистить зубы, — говорит Никита и ссаживает меня с колен.

Даже не сразу понимаю, о чем он. Потом вспыхиваю, подношу ладонь ко рту. Дышу. Нюхаю. У меня нет кариеса. К зубному я хожу чаще, чем к косметологу.

Смотрю требовательно, с вызовом. Вообще не понимаю, что происходит. Но Никита уже собирает грязную посуду со стола, ставит в посудомойку. Его спина напряжена. Начинаю ему помогать. Может, я чего-то не знаю? Может, у него неприятности на работе. Иногда Никита делается таким нервным, когда что-то не идёт, не ладится в его программах и кодах.

Глава 4

Ночью долго не могу уснуть. Слушаю ровное дыхание Никиты. Тот спит всегда, как младенец, даже не сопит. С ужасом слушаю жалобы подруг на храпящих мужей. Мой просто ангел. Поворачиваюсь на бок, подпираю голову руками. Никита тоже лежит на боку, спиной ко мне. В темноте угадывается контур голого плеча. Вожу пальцем по теплой коже. Вспоминаю поцелуй. Жаль, что он ничем так и не закончился. Вздыхаю. Как-то чересчур громко. И только потом понимаю, что вздохнула не я. Нет, я тоже, но на мой вздох наложился чей-то еще. И это не Никита. Медленно поворачиваю голову. В спальне пусто. Но кто-то ведь вздохнул? Хочется закрыться с головой одеялом и крепко зажмуриться. Но пока я этого не сделала, я вижу, как по шторам скользит тень. Неясная, бесформенная, огромная. Визжу. Не могу сдержаться. Это что-то древнее, сидящее где-то на подкорке. Вижу, как подскакивает Никита, хватает меня, трясёт. Потом включает настольную лампу. Стучу зубами, рассказываю про тень и вздох. Никита обнимает меня, облегченно выдыхает.

— Просто приснилось, детка. Так бывает.

— Я не спала.

— Это называется фаза быстрого сна: ты уснула, но ещё не поняла этого.

Он гладит меня по спине, груди, целует шею, ключицы. Покрываюсь мурашками, отвечаю на ласки, тяну на себя. Сейчас мне хочется почувствовать тяжесть мужского тела, защиту, надежность. Никита чуть медлит, а потом ловко переворачивает меня на живот, падает сверху, дышит в ухо, чуть кусает мочку. Поворачиваю голову, пытаюсь найти его губы, но он уже отодвинулся, рывком подтянул меня к себе, задрал ночнушку, чувствую горячую плоть, его руки на бедрах. Уходят мысли, ничего больше нет, меня кружит в центрифуге, перед глазами мелькают звезды, туманности, огненное солнце заполняет голову, и, наконец, взрывается мириадами звезд. Открываю глаза, переворачиваюсь на спину, шарю руками, успеваю лишь провести пальцем по гладкому, твёрдому бедру, прежде чем Никита исчезает. Разочаровано накрываюсь с головой. Хлопает дверь, шумит вода в ванной. Чуть не плачу. Два дня назад Никита тащил меня в душ, перекинув через плечо, и орал, как викинг на дракаре перед высадкой на Британские острова. Неужели наши отношения перешли в фазу привыкания? И теперь меня ждёт привычная семейная рутина? Уговариваю себя, что нет, это всё не про нас. Никита просто устал. Завтра я поговорю с ним. Попытаюсь.

Утром не нахожу в постели Никиту. Нет, это не он рано проснулся, это я никак не могла выдернуть себя из морока. Сон накинулся на меня действительно уже под утро. Тяжелый, как та плита возле усадьбы на болоте. Плетусь на кухню, трогаю рукой ещё горячий чайник. Никита находится на ступенях крыльца с чашкой кофе в руках. Сидит, запрокинув голову, подставив лицо солнцу. С его от природы смугловатой кожей загар липнет просто на лету. Сажусь рядом, трусь головой о плечо. Никита суёт мне в руки свою чашку. Прихлебываю. Кошусь на мужа. У того на лице выражение блаженства и некоторой задумчивости. Не решаюсь нарушить это его состояние дурацкими вопросами.

— Работать будешь? — интересуюсь как бы невзначай.

Никита не отвечает, словно не слышит, или вернее слышит, но что-то свое. Толкаю его в бок. Он вздрагивает, поворачивает голову и как бы не сразу понимает, о чем я.

— Странная мелодия, — говорит он.

Недоуменно поднимаю брови. Вокруг тишина. Если очень сильно прислушаться, то слышно, как где-то вдали, очень далеко, шумит трасса, да где-то очень высоко пролетает самолет. Но и всё. Нет соседей, детей, собак… Не считая Бобуся. Хотя я ни разу не слышала, чтобы он издавал какие-то звуки. А нет… вчера он рычал. На меня. И тут же нахлынуло всё ночное: тень за окном, мой крик, частое дыхание Никиты, шум воды в душе...

— Мелодия? — переспрашиваю деревянным языком.

Никита кивает. Потом вытягивает губы трубочкой, насвистывает что-то вроде: «Та-та-та-та-а-а…»

— Где ты её взял?

— Да вот же она играет. Где-то там, — он машет в сторону деревьев на границе поселка.

Прислушиваюсь. Птица? Ничего похожего. Птиц вообще не слышно. То ли ещё спят, то ли разлетелись по делам. Никита встает, потягивается. Почему-то кажется, что он готов идти на поиски невидимой и неслышимой птицы. Хватаю за руку, вроде прошу помочь встать.

— Пойдем завтракать. Там у нас блинчики с джемом.

Увожу Никиту за собой. Достаю заморозку, ставлю в микроволновку. Три минуты — блинчики готовы. Хвала полуфабрикатам, избавившим женщин от кухонного рабства!

Ест Никита с удовольствием, носом не крутит, не принюхивается. Возможно, правда, вчера это было на нервной почве? Все ж мы перенервничали от того ночного происшествия. Никита мажет джем на свёрнутый трубочкой блин, жуёт, смотрит на меня с лукавой улыбкой. Улыбаюсь в ответ, опускаю глаза: пальцы левой руки Никиты выстукивают по столешнице ритм. Замираю. Конечно: «Та-та-та-та-а-а…»

Так бывает. Есть привязчивые мелодии. Никита просто услышал где-то, и теперь она засела в его мозгу. Наконец Никита уходит к себе в кабинет, убираю посуду. Надо придумать, чем занять день. Открываю ноут, пишу в издательство с просьбой подкинуть какой-нибудь заказ. Уже неважно какой.

Иду переодеться, не ходить же в ночнушке весь день. В спальне полумрак. Раздергиваю шторы. Солнце падает на пол ажурной тенью. На секунду мерещится ночной кошмар. Вспоминаю скользящую по шторам фигуру. То ли человеческую, то ли нет. Никита сказал, мне померещилось, приснилось. Если там кто-то был за окном, то должны остаться следы. Решительно иду во двор. Обхожу дом по периметру. Всматриваюсь в сухую землю под ногами. Плохой из меня следопыт: ничего не вижу. Дождя давно не было. Под окном спальни все чисто, никаких отпечатков ног. Громко хихикаю над своей паранойей. И вижу сломанный цветок. Там, у края клумбы, как раз напротив окна спальни. Присаживаюсь на корточки, рассматриваю остатки стебля. Цветка нет. Можно предположить, что кто-то сорвал его и унес. Но зачем? Это совсем неподходящий цветок для букетов. Оглядываюсь. И вижу оранжевые лепестки в метре от клумбы.

Примерно представляю, как это было. Некто наступил на клумбу, цветок прилип к подошве, а на следующем шаге отвалился и остался лежать на гравийной дорожке. Значит, не померещилось. Кто-то ходил ночью по участку. Кто-то… Встаю. Меня бьет озноб. В висках стучат морозные иголки. Стоп! С чего я решила, что это сделал человек? Может, тут пробегал Бобусь? Конечно. Выдыхаю. Как всё же легко впасть в паранойю. Вытираю мокрые ладони о штаны. Смотрю в угол, где ещё вчера лежали доски. Николай всё убрал. Теперь можно навести там порядок. Иду в сарай за перчатками и метлой. Открываю дверь, моргаю в полумраке. Но я знаю, где лежат тряпичные перчатки с резиновыми пупырышками на ладонях. Слева. Метла стоит справа. Тянусь на ощупь, задеваю за что-то острое. Отдёргиваю руку. Приходится всё же включить свет. Ножовка! Кто её сюда сунул? Сосу оцарапанную сбоку ладонь. С досадой вспоминаю, что сама же её и положила. Вчера, когда повесила на гвоздь цепь… До меня не сразу доходит, что цепи на гвозде больше нет.

Осматриваюсь. Может, Никита её прибрал? Иду к дому. Охота возиться на участке как-то пропала. Сажусь на садовую скамью. Надо думать, как Никита. Всему странному всегда найдется логичное и, главное, рациональное объяснение. Цепь могли украсть. Кто-то из тех, кто проживает в поселке. Но у нас на участке много полезного: лейки, лопаты, отличный шланг для полива, смотанный в кольца. Всё на месте. Пропала только никому не нужная ржавая цепь. Михаил? Он видел цепь. Возможно, решил сдать на металлолом? Не хочется думать на него. Да, у него, скорей всего, не очень большая зарплата, но он не алкоголик. Почему-то в моём мозгу твердо сидит: воруют лишь полностью спившиеся люди. Надо просто пойти к нему и спросить. А если это он? Как мне потом жить здесь? Никита иногда уезжает к себе в офис на целый день. Я всегда чувствовала себя без него в безопасности, зная, что поселок охраняется. А теперь?

И всё же я выкатываю из сарая велосипед. Быстрая езда немного успокаивает, прочищает мозги. Делаю несколько кругов по поселку, отмечаю, где стоят машины, где за окнами чувствуется присутствие людей. Нет, всё же поселок не совсем обезлюдел. Это даёт уверенность. Да что это я, в самом деле? До объездной дороги полчаса, по ней до города минут десять, не больше. Подъезжаю к шлагбауму, притормаживаю. Возле домика охраны, у будки, лежит грустный Бобусь. Вижу, что он на цепи. Я бы тоже загрустила, если бы меня так ограничили в свободе. Негромко свищу. Бобусь поднимает голову, смотрит внимательно, изучающе, потом снова кладет голову на передние лапы, закрывает глаза. На крыльце показывается Михаил, здоровается. Внимательно вглядываюсь в его лицо, совсем, как Бобусь в меня только что. Не вижу следов раскаяния или страха перед разоблачением. Я всё придумала?