Жан Рэ – Мой друг, покойник (страница 55)

Сигма решил жить отшельником, не зная, что у маленького провинциального городка свои обычаи. Вскоре его спокойствие было нарушено визитами: мэр пригласил к себе в ратушу, под вымышленным предлогом принял в кабинете и, узнав, что Триггс служил в столичной полиции, тут же стал величать его суперинтендантом.

— Бывший суперинтендант Скотленд-Ярда… Какая честь для Ингершама!

В душе каждого смертного тлеет искорка тщеславия. Сигма Триггс не был исключением и не устоял перед лестью.

Через неделю он запросто посещал ратушу, а также большой и богатый дом мистера Чедберна.

Затем сердце пожилого одиночки покорил аптекарь Пайкрофт, прислав ему составленный по собственному рецепту эликсир от кашля — разве не поговаривают, что мистер Триггс, знаменитый детектив из Скотленд-Ярда, покашливает? Сигма Триггс вовсе не кашлял, но почувствовал себя польщенным и, нанеся визит мистеру Пайкрофту, тут же обзавелся новым другом.

Когда он шествовал по тротуару, три сестры Памкинс выходили на порог галантерейного магазина, любезно приседали перед ним в книксене и награждали учтивыми улыбками.

Фримантл без лишних церемоний затащил к себе в лавку отведать колбасок, а весельчак Ревинус напомнил, как они в детстве ловили щеглят в парке сэра Бруди.

Даже мистер Грегори Кобвел, в котором Триггс усмотрел сходство с препротивнейшим мистером Сквирсом, снискавшим всеобщую ненависть школьным учителем из Грета Бридж, оказался на деле любезным человеком. Он охотно показал запыленный магазин и угостил стаканом тутового вина, пахнущего долгоносиком…

С ним здоровались все, величая кто «капитаном», кто «инспектором».

— Теперь-то будем спать спокойно, ведь в наших краях появился такой человек, — говорили одни, а другие верили их словам.

Увы…

Мы познакомились со знатными людьми Ингершама, однако не следует забывать и о скромных гражданах. Тем более что Сигма Триггс искренне привязался к одному из них, тихому мистеру Эбенезеру Дуву, служащему ратуши.

Вместо ратуши, здания, могущего оказать честь городу с населением в 60 000 душ, Ингершаму вполне хватило бы обычной мэрии с тремя или четырьмя кабинетами и одной залой для торжественных церемоний. А в этом каменном гиганте насчитывалось около тридцати зал, шесть или семь из которых подавляли размерами; в галерее архивов новый человек мог заблудиться, а в нескончаемых подземельях и чердачных помещениях можно было расквартировать целый полк.

Мистер Чедберн обладал широкими взглядами на жизнь и считал тесным дом, если в нем насчитывалось менее семи балконов и трех столовых. Он нанял несметное количество совершенно ненужных служителей, которым платил из собственного кармана, чтобы не закрывать доступ в три четверти здания.

Судебные приставы в течение восьми часов мерили шагами гулкие коридоры, не встречаясь друг с другом; четыре писаря изнывали от безделья, сидя перед почти пустыми книгами записей актов гражданского состояния; полдюжины рассыльных бесцельно слонялись из залы в залу; в торжественной пыли архива угасали от скуки три старца, а в мирной тиши огромных кабинетов грызли карандаши и перья секретари-бездельники.

И среди этих бесполезных сидельцев Сигма Триггс отыскал настоящего друга. В глубине необъятной приемной, где на стенах старели полотна фламандских и немецких живописцев, под огромной потемневшей картиной Гильдебранта, в стеклянном закутке с надписью «Справки» сидел старый писец со скрюченной спиной и выцветшими глазами, прикрытыми дымчатыми стеклами очков. Он что-то неутомимо писал на официальных бланках.

Мистер Эбенезер Дув не был бесполезным человеком, более того, он был человеком незаменимым, ибо неустанно трудился, возрождая былую славу Ингершама. В одной брошюре он на ста двадцати страницах прокомментировал коммунальные счета по приему и содержанию Оливера Кромвеля и его присных, а также их расходы на отправление правосудия.

Он отыскал двенадцать страничек шуточной пьески, счел, что она принадлежит перу Бена Джонсона, собственноручно окончил ее, создав тем самым солидное произведение на двухстах страницах.

Найдя в одной из гостиничных записей, что Саути[4] целых восемь дней прожил на постоялом дворе «У Чэтхэмского герба», он поставил это известное имя под семью крохотными анонимными стихотворениями, написанными зелеными чернилами в старом альбоме для стихов, извлеченном из коммунальных архивов.

Мистер Дув, которому администрация и лично мистер Чедберн выплачивали скромное вознаграждение, прирабатывал составлением ходатайств для просителей королевских и прочих милостей, протестов и рекламаций налогоплательщиков, а также сочинением нежных витиеватых посланий для влюбленных с соблюдением всех правил орфографии.

Одно из таких посланий случайно попало в руки Сигмы Триггса; стиль показался ему претенциозным и даже смешным, но его поразил тонкий почерк и гармоничное сочетание слов и интервалов между ними. Триггс не знал покоя, пока не познакомился с человеком, в котором сразу отметил хороший вкус и большой талант. Дув открыл ему, что хранит образчик почерка самого Уильяма Чикенброкера, бывшего королевского каллиграфа, который переписал часть «Истории Англии» Смоллета. Этого оказалось достаточно для установления теснейших уз дружбы, построенной на взаимном уважении. Вскоре Эбенезер Дув стал своим человеком в доме Триггса, и его принимали с огромным удовольствием, ибо он некогда помог старику Снипграссу оформить крохотную пенсию военного инвалида, ведя упорную и умелую переписку с соответствующим ведомством.

Дув и Триггс, сблизившиеся на почве общей любви к красивому письму, открыли друг в друге и общий вкус к рагу из ягненка с луком, лимонному грогу и пивному пуншу.

Однажды, в час откровений, мистер Дув поведал новому другу большой секрет.

— Я бы никому не доверился. Уважаемый мистер Чедберн смертельно обозлился бы на меня, половина жителей Ингершама сочла бы лжецом, если не сумасшедшим, а вторая половина лишилась бы аппетита.

— Ах так! — воскликнул Триггс. — Неужели все очень серьезно?

— Серьезно? Хм… Следует пояснить. Для меня, который читал и комментировал Шекспира, слова Гамлета: «…много в мире есть того, что вашей философии не снилось…»[5] стали девизом. Вам понятно?

— Ну… конечно, — ответил Сигма Триггс, хотя ровным счетом ничего не понял.

— Вы — известный детектив и, будучи таковым, должны занимать позицию умного и сомневающегося человека.

— Конечно, конечно, — поспешил ответить Сигма, все меньше и меньше соображая, куда клонит почтенный старец.

Бледные руки самодеятельного писателя слегка вздрогнули.

— Доверяюсь вам, мистер Триггс. По ратуше бродит привидение!

Услышав эти слова, бывший секретарь полицейского участка в Ротерхайте поперхнулся, засунув чубук трубки слишком далеко в глотку.

— Быть того не может! — выдавил он, — и на глаза его навернулись слезы.

— Однако все обстоит именно так! — твердо заявил мистер Дув.

— Не может быть! — с еще большей твердостью повторил Триггс.

Но в душе обозвал себя лгуном; он вспомнил о висельнике, который качался в лунном свете в его квартире на Марден-стрит.

II. Мистер Дув рассказывает свои истории

Поскольку Хэмфри Баскет не удостоился откровений подчиненного, то не проходило дня, чтобы последний не сожалел об этом. Ему казалось, что спокойный голос, светлые глаза и сдержанные жесты инспектора помогли бы покончить с призраком, нарушавшим безмятежный сон холостяка.

Невидимый груз давил на сердце, а Триггс никак не мог отыскать сострадательного друга, чтобы откровенным признанием переложить на него часть тяжести.

Он колебался между мистером Чедберном, весельчаком Ревинусом и даже простаками Снипграссами, но обрел истинную братскую душу в лице всеведущего мистера Дува.

Человек с замечательным почерком Уильяма Чикенброкера, обладавший даром творить нетленную красоту письма, не мог не выслушать его с надлежащим вниманием, а потом, быть может, дать ценный совет.

Однажды вечером, попивая особенно удавшийся грог и наслаждаясь ароматом голландского табака, Триггс поведал Дуву историю Банни Смокера, сообщил о страхах миссис Кроппинс, о пентаграмме и, наконец, о зловеще качающемся призраке.

Эбенезер Дув не стал смеяться над другом, винить расшатанные нервы или разыгравшееся воображение. Он долго размышлял, глубоко затягиваясь табачным дымом.

Мог ли иначе поступить человек, который с полной серьезностью утверждал, что по официальному учреждению бродит призрак; он не стал повторяться, говоря о своем призраке, дабы подтвердить рассказ приятеля. Внимательно вглядываясь в голубоватые клубы дыма, он пробормотал:

— Следует поразмыслить… Да, да, поразмыслить.

И только неделю спустя, после интереснейшей беседы о влиянии некоторых готических букв на каллиграфическое оформление церемониальных государственных актов, Дув вдруг сказал:

— Дорогой Триггс, я уверен, вы не страдаете галлюцинациями. К счастью, ими не страдаю и я. Невозможно дать рациональное объяснение некоторым явлениям, которые вызывают безграничное удивление, а иногда самый настоящий страх.

Хочу, в свою очередь, рассказать вам подлинную историю. Истинность ее подтверждается тем, что я сам пережил это приключение, и воспоминание о нем навсегда запечатлелось в сокровенных уголках моей души.