Жан Рэ – Мой друг, покойник (страница 57)

«Можно сказать, что жертвы повешения продолжают вести некое подобие жизни, отдавая все силы делу мести лицам, отправившим их на эшафот.

Они являются во сне судьям и полицейским, изловившим их.

Они могут появляться даже днем, когда их жертвы бодрствуют. Многие сошли с ума или предпочли самоубийство, расставшись с наполненной кошмарами жизнью.

Некоторые умерли таинственной смертью, словно их настигла рука из потустороннего мира».

— Ну и ну! — с трудом вымолвил Сигма Триггс.

— Если хотите, я расскажу вам историю судьи, случившуюся в Ливерпуле в 1846 году.

— Приступайте! — храбро согласился Триггс, хотя сердце у него ушло в пятки.

— Итак, вспомним, что писал сей Адельберт с тремя звездочками.

Хармон Крейшенк заслуженно считал себя справедливым и строгим судьей. Верша правосудие, он не знал жалости.

Однажды ему пришлось судить юного Уильяма Бербанка — тот в пьяной драке прикончил приятеля.

Хармон Крейшенк возложил на голову черную шапочку, произнес роковое слово «Виновен» и бесстрастным голосом зачитал приговор:

— Повесить за шею и держать до тех пор, пока не умрет, — и еле шевеля сухими губами, добавил: — Пусть Бог сжалится над вашей заблудшей душой!

Юный Бербанк вперил в него горящий взор: «А над вашей душой Бог никогда не сжалится, клянусь в этом».

Убийца без страха взошел на эшафот, и судья забыл о нем. Но ненадолго. Однажды утром Хармон Крейшенк собирался выйти из дома. Одевался он всегда безупречно и, бросив последний взгляд в зеркало, вдруг увидел качающуюся в глубине зеркала веревку.

Он обернулся, думая, что увидел отражение, но не тут-то было — веревка болталась лишь в зеркале.

На следующий день, в тот же час, он снова увидел веревку, на этот раз с петлей на конце.

Хармон Крейшенк решил, что страдает галлюцинациями, и обратился к известному психиатру, который порекомендовал ему отдых, свежий воздух и физические упражнения.

Две недели все зеркала в доме исправно отражали то, что положено отражать, а затем призрачная веревка появилась вновь. Теперь ее петля лежала на плечах отражения судьи Крейшенка.

Несколько недель спокойствие ничем не нарушалась, затем наступила скорая и ужасная развязка.

Когда Крейшенк посмотрел в зеркало, привычное окружение растворилось в глубине Зазеркалья в густом белом тумане. Затем он увидел узкий тюремный двор с виселицей. Палач завязал осужденному руки за спиной и положил ладонь на рычаг, приводящий движение роковой люк.

Вскрикнув, Крейшенк хотел убежать — в призрачной фигуре палача он узнал Уильяма Бербанка, а в человеке, осужденном на позорную смерть, самого себя. Он не успел сделать ни одного движения. Люк открылся, и двойник провалился в пустоту.

Хармона Крейшенка нашли бездыханным у зеркала, в котором отражался привычный мир. Он был удавлен, и на шее виднелся след пеньковой веревки.

Эбенезер Дув рассказал свои истории прекрасным летним вечером, когда засверкали первые звезды, взошла луна и застрекотали сверчки. И хотя не было ни тумана, ни дождя, ни ветра, Триггс чувствовал себя неуютно.

Мысли о привидениях не покинули его и утром, несмотря на яркое солнце и голубое небо.

День оказался жарким; солнце медленно поднялось в зенит, обжигая небосвод горячим дыханием.

Триггсу не сиделось на месте, и он, тяжело дыша, ходил взад и вперед по громадной гостиной, занимавшей большую часть бельэтажа. Через окна, выходящие в сад, он видел покосившиеся изгороди и ярко-зеленые луга Пелли. Там носились, яростно вскидывая морды, лошади Саррея — они словно не замечали жаркого дыхания лета и вполне могли сойти за сказочных единорогов, окажись у них во лбу витой рог.

По сверкающей воде канала, навстречу солнцу, скользили лодки под парусами.

В саду кудахтали, купаясь в пыли, куры. Триггс повернулся спиной к залитой солнцем пустоши и стал рассматривать площадь, разделенную надвое полосой дымящегося асфальта. Ужасающая жара приковала толстяка Ревинуса к синему порогу его дома. Ратуша золотилась, словно вкуснейший паштет, вынутый из горячей печи, а фасады домов окрасились в винный цвет.

Вдруг Сигма зажмурился от болезненного удара по глазам — его ослепил солнечный лучик, вырвавшийся из глубин «галереи Кобвела».

— Ох уж эта провинция! — пробурчал он, — каждый развлекается, как может… Этот идиот Кобвел только и знает, что пускать зайчики в глаза порядочным людям!

Сигма не подозревал о существовании теории подсознания. А потому его подсознание осталось немым.

Ну что могло быть ужасного в этой детской игре, в этом солнечном зайчике, на мгновение ослепившем его?

III. Блики солнечного и лунного света

Когда мистер Грегори Кобвел утверждал, что его галерея устроена на манер больших магазинов Лондона и Парижа, с ним не спорили. Жители Ингершама, врожденные домоседы, не любили Лондон, а Париж и вовсе не знали. Их вполне устраивал и сам магазин, и его организация — при достаточном терпении всегда можно было отыскать нужную вещь, будь то роговая расческа, фарфоровая мыльница, аршин плюша, косилка или трогательные открытки с образом Святого Валентина.

Мистер Кобвел и руководил своим торговым заведением, набитым товаром, словно брюхо сытого питона, и обслуживал покупателей, ибо к персоналу магазина нельзя было отнести ни миссис Чиснатт, которая три раза в неделю тратила пару часов на видимость уборки, ни прекрасную Сьюзен Саммерли.

Мистер Кобвел, маленький и сухой, как сверчок, страдал воспалением век, астмой, но не прекращал своей муравьиной деятельности, вороша и перенося с места на место пыльное барахло.

Сын архитектора, сделавшего состояние на строительстве лачуг на пустырях Хаундсдича и Миллуола, Грегори Кобвел мечтал добавить к богатству славу. Он учился в рисовальной школе Кенсингтона и прославился изданием брошюры, оскорбляющей память великого Рена, а также изданием малопонятных комментариев к Витрувию.

Везение отвернулось от фанфарона, но остатки отцовского состояния помогли укрыться в спокойной гавани Ингершама.

Он замкнулся в гордом одиночестве и остался холостяком, несмотря на недвусмысленные авансы некоторых дам города. Он был вежлив и услужлив, но держал клиентуру на определенном расстоянии, других же просто не замечал, в душе ненавидя всех и завидуя всем и каждому.

В зачерствевшем сердце таилась нежность к единственному, хотя и очень странному существу — к мисс Сьюзен Саммерли.

Так окрестил ее Кобвел, ибо стройное безымянное существо с лицом мадонны не было личностью, и, кроме него, никто и никогда не обратился бы к ней по имени.

Он отыскал ее в один прекрасный день у старьевщика Чипсайда, где по дешевке скупал всякое барахло. На ней была изъеденная молью зеленая туника и красные матерчатые сандалии; он приобрел мисс Сьюзен с туникой и сандалиями всего за восемнадцать шиллингов.

Сьюзен Саммерли, манекен, изготовленный из дерева и воска, несколько раз выставлялся в ярмарочном балагане со зловещей табличкой на шее: «Гнусная убийца Перси, зарубившая топором мужа и двоих детей».

Если верить слухам, в бедняжке не наблюдалось ни малейшего сходства с кровавой убийцей, это был обычный манекен из разорившегося модного магазина Мэйфейра. Мистер Кобвел установил деревянную фигуру в своей галерее и сделал немой наперсницей своих тайн. В долгие часы безделья он беседовал с ней:

— Итак, вы утверждали, мисс Сьюзен, что Рен… Как? Ах! Ах! Я вижу, куда вы клоните! Нет, нет и нет! Не продолжайте, вы идете по ложному пути. Национальная слава? Вы говорите о Вестминстере и прочих ужасах из камня, которые позорят страну. Не хочу вас слушать, мисс Саммерли. Видите, я затыкаю уши. Такое умное и утонченное существо, как вы, не должно становиться жертвой подобных заблуждений! Поверьте, я глубоко сожалею об этом! Согласитесь, улыбнись мне судьба…

В конце концов, мисс Сьюзен Саммерли соглашалась со всем, что говорил Грегори Кобвел, и между ними царило самое сердечное согласие.

Крохотный великий человек иногда печально вздыхал, вспоминая, что торгует сахарными щипцами и мисками, но быстро утешался, думая о «Великой галерее Искусств Кобвела», которая размещалась в просторном зале позади магазина.

Туда вела лестница из шести ступенек, покрытая ковром. Зеленые занавеси и грязно-желтые витражи придавали ей сходство с моргом. Стоило переступить порог галереи, как это впечатление усиливалось, ибо зал пропах клопами, древесным жучком, пережаренным луком, нафталином и мочой.

Но вы забывали о вони, бросив взгляд на ослепительную безвкусицу печального музея, удручающей безысходности которого не замечал лишь мистер Грегори Кобвел.

Он приобретал экспонаты по бросовой цене и считал подлинниками развешанные по стенам убогие репродукции французских живописцев — всех этих Берне, Арпиньи, Энгров, Фантен-Латуров (персонажам последнего вернули приличие, облачив в плотные одежды). В вечном полумраке прозябали поддельные гобелены, фальшивый севрский фарфор, изготовленный в Бельгии мустьерский фаянс и словно покрытая изморозью стеклянная посуда.

Он с бесконечной нежностью взирал на варварские скульптурные группы, которые считал вышедшими из-под резца Пигаля и Пюже, и даже Торвальдсена и Родена.

В каждом уголке, словно бесценные сокровища, прятались абсурдные, гротескные изделия, раскрашенные во все цвета радуги — непристойные фетиши заморских островов, гримасничающие святые Испании в изъеденных молью одеяниях, фигуры, напоминающие о Брюгге, Флоренции или Каппадокии — безумное скопище скучнейших предметов, по которым, не останавливаясь, скользил равнодушный глаз.