Жан-Луи Байи – Отрыв (страница 4)

Моей визитной карточкой был ритм. Это главное. Я нашел способ и могу поделиться им с любым желающим, поскольку уже давно ушел с арены: перед тем, как написать статью, я читал пару страниц проповедей Боссюэ. Воспрянув духом благодаря богослову из Mo, я приступал к своим нравоучениям и знал, где поставить точку, где перевести дух, где ввернуть триоль, а где обрушить молнию. Я овладел искусством заложить в предложении обманчивое спокойствие, чтобы затем разбить его вдребезги ярким приемом. Если матч выдавался скучным, нужно было приложить все силы и написать жалкую картину опустошенности на хмурой равнине. Да, хмурая равнина: если Боссюэ не работает, попробуйте Гюго.

В общем, я усвоил отцовский урок и превращал матчи в эпопею, подобно ему, разглядевшему в уголовных делах мелодрамы и детективы.

Я стал писателем, если можно так выразиться. Местный редактор предложил издать подборку спортивных статей, которые ему показались особенно удачными. Я не возражал. Держа в руках первый экземпляр получившейся таким образом книги, я подумал, что восторг у меня вызвала лишь новизна происходящего. В тот же момент, сам того не зная, я получил дозу, пусть и минимальную, отвратительного яда под названием «писательское тщеславие». Отведав его однажды, рискуешь впасть в зависимость.

Мой любимый момент из изданной книги найти очень просто в верхней части обложки — имя автора.

Тогда у меня голова кружилась, стоило только взглянуть на него там, на виду у всех. Я знал его всю жизнь, никакой новой информации, но на этом месте оно явилось в каком-то ином свете. Обрело плотность. Оно молчало и провозглашало одновременно. В нем я узнавал себя, но оно словно принадлежало другому человеку. Я чувствовал себя журналистом, но это было имя писателя.

Я безустанно к нему возвращался, как ребенок к новой игрушке.

Годы спустя, когда я увидел фамилию родителей на надгробном камне, когда от них осталось лишь имя, с которым пришлось связать и траур, и воспоминания, я удивился, поняв, что чувствую то же самое, что и с книгой. Имя на обложке сборника статей взволновало меня. Тела родителей не тревожили душу, однако при виде фамилии с двумя датами, между которыми помещалась вся их жизнь, я рыдал.

Редактор был счастлив, встречи с читателями проходили часто (как правило, они люди в майках тулузской команды, чьи подвиги я воспевал). Мои немногочисленные литературные достоинства подсвечивались судьбой или ролью, которую сыграли игроки, — и я взялся за старое. Эти слова можно истолковать на манер моего покойного отца и его профессии.

Я написал книгу — нечто между повестью, рапсодией регби и любовной историей, воспевающей на все лады «мой» вид спорта. Пара теплых отзывов, оставленных теми, кто не принадлежал к энтузиастам, чрезмерно укрепила мою веру в то, что я стал настоящим писателем. Назревал роман — и он не заставил себя ждать. Сегодня мне стыдно описывать его сюжет. В те годы я вооружился киркой, фонариком и спустился глубоко в излюбленную шахту: юный любитель регби навещает в доме престарелых своего кумира, бывшего игрока с блестящей карьерой, оказавшегося в инвалидной коляске после того, как соперники неудачно навалились на него гурьбой. Однако человек, оказавшийся перед болельщиком, не имел ничего общего с пламенным игроком, которого тот любил. Спортсмен придавал больше значения щедрым компенсациям, последовавшим за ужасной травмой. Юноша настолько разочаровался в нем, что — какой стыд даже вспоминать эту развязку — столкнул регбиста в коляске с лестницы и убил того, кем восхищался.

Роман получился настолько посредственным, что его тепло встретили и даже отметили Овальной премией по единогласному решению членов жюри. Кинокомпания выкупила права и сняла фильм по роману, а переводы прославили мое имя вплоть до Новой Зеландии, Австралии и Южной Африки. Окрыленный успехом, я переехал в Париж, где стал видным журналистом известного спортивного журнала.

О моей литературной карьере больше сказать нечего, кроме как описать действие упомянутого яда — писательского тщеславия. Я превратился в человека, даже в персонажа, ненавистного мне до знакомства с собой.

К счастью, помимо яда, триумф принес и противоядие. Мои первые статьи привлекли внимание бойкой, но нервной брюнетки небольшого роста — секретарши из редакции. Поразительным образом описания огромных мышц, клубка мужественных тел и героических кавалькад пробудили в ней аппетиты, спроецированные на меня. Это была Паскаль, которая иногда появляется в моем повествовании под званием супруги.

Мы прожили в браке два года. Однажды я вернулся домой с очередной книжной ярмарки и в красках ей расписывал оказанный мне прием, как вдруг она взглянула на меня с сожалением и во всем призналась. Первое слово поразило меня, словно игла, второе — словно кинжал, третье — словно гильотина. Я понял, что теряю ее, и с тех пор писал лишь статьи с той же невозмутимостью, с какой отец перекладывал бумажки в регистре.

Все, что я могу о себе рассказать, не представляет ни малейшего интереса. Насколько это возможно, я прислушиваюсь к мнению окружающих обо мне и избегаю личного знакомства с собой, ограничиваясь статистикой: два ребенка традиционно разных полов (старший — мальчик); собственник дома в Тулузе, куда я переехал после завершения журналистской карьеры; честный, пусть и недовольный налогоплательщик; газ и электричество по подписке у привычных поставщиков; все прививки имеются. Если я и увлекся, рассказывая о своем ремесле, то лишь потому, что, на мой взгляд, оно слегка не вписывается в понятие о нормальной профессии, так как не всем довелось пообщаться со звездами овального мяча, проникнуться моментами дополнительного тайма и быть на короткой ноге с Рожером Кудерком.

В Тулузе я возобновил дружбу с Гаспаром Крабье, некогда известным в журналистских кругах. Он не покидал родные края, так как муза, увлекшая меня в Париж, обделила его вниманием. Город находится недалеко от Испании, где Гаспар познакомился с коренной жительницей Долорес — Лола для друзей, коими мы и являемся. Мы часто собираемся.

Теперь я эгоист на пенсии и утратил всякий интерес для общества, которое меня не вдохновляет. Я твердо намеревался спокойно дожидаться смерти, предаваясь уютным привычкам, пока случай, о котором здесь идет речь, не нарушил мои мудрые планы на жизнь.

Дверь открылась: за мной явился Суля. Он произнес мое имя — по крайней мере, я так предполагаю. В зале ожидания оставались двое: я и пожилая дама, поэтому я быстро сделал выводы.

Суля выслушал меня без тени улыбки и даже виду не подал, что история кажется ему странной. Он поинтересовался, хорошо ли я сплю, измерил давление, осмотрел глаза и горло: возможно, в глубине этих органов он надеялся найти ответ на мою загадку? Неожиданно, прослушивая меня через стетоскоп, он спросил, как меня зовут.

— Ох, доктор, — ответил я, — если бы я знал…

— По моей части вы здоровы. У вас все в порядке, и какой бы странной вам ни казалась эта проблема, не стоит уделять ей слишком много внимания. Полагаю, все наладится, когда вы перестанете волноваться. Я разделяю мнение рентгенолога: скорее всего, вы обеспокоены серьезным медицинским осмотром. Принимайте вот эти таблетки в течение восьми дней — уверяю, они совершенно безвредные, просто помогут вам выспаться. Крепкий сон, месье, крепкий сон — ответ на все вопросы и путь к отличной памяти. Если же симптомы не пройдут, я направлю вас к своему коллеге, доктору Шюпу, одному из лучших неврологов в городе. Вы не забыли медстраховку?

Я уже полез за карточкой, как врача вдруг одолели сомнения:

— В семье бывали подобные случаи? Ваши родители еще живы?

Стоя на пороге, я кратко обрисовал ему кончину родителей. Отец ушел так, как многие мечтают: однажды вечером он сидел, читал газету — мою газету, в редакции которой я работал, — глубоко вздохнул и рухнул на страницу с моторными видами спорта. Умер на «Формуле-1». Поскольку он всегда читал газету с конца, я понял, что ему оставалось прочесть еще три статьи, прежде чем он доберется до моей. Я сохранил тот экземпляр.

— Внезапная смерть, — прокомментировал Суля, не сообщив ничего нового. — Бывает. Вот так дела. Но не нам выбирать. А ваша мать?

Недуг долго прогрессировал в ее случае. Нельзя сказать, что она потеряла память, и даже в ее здравомыслии невозможно было усомниться: она узнавала всех гостей, расспрашивала об их детях, помнила все имена. Однако постепенно начала выдумывать воспоминания. Она, ни разу не путешествовавшая за пределы Западной Европы, вдруг стала расписывать Америку, степи Центральной Азии, сутолоку в Нью-Дели. Сильный ливень напоминал ей о муссонах. Иногда она общалась с нами, словно находилась в этих местах, увиденных по телевизору: была убеждена, что за порогом дома престарелых простирается Африка. Времена года ее не заботили: она решила жить в июне. Время от времени рассказывала о героической гибели моего отца. Понемногу выдуманная реальность вытеснила безрадостные дни, которыми, как мы полагали, полнилась ее жизнь. Содрогаясь в агонии, наверное, она воображала, будто скользит на доске для серфинга вдоль пляжа на Гавайях, пытаясь оседлать волну, которая унесет ее… одному богу известно куда.