На родине никто пророком не бывает;
Чего ж и нам здесь ждать? со временем — сумы?
Поедем лучше мы
Искать себе добра; войти, сказать умеем,
Авось и мы найдем, авось разбогатеем".
"Ступай, — сказал другой,
А я остануся, мне дорог мой покой,
И буду спать пока мой друг не возвратится".
Тщеславный этому дивится
И едет. На пути встречает цепи гор,
Встречает много рек и напоследок встретил
Ту самою страну, куда издавна метил:
Любимый уголок Фортуны, то есть — двор.
Не дожидаяся ни зову, ни наряду,
Пристал к нему, и по обряду
Всех жителей его он начал посещать;
Там стрелкою стоит, не смея и дышать,
Здесь такает из всей он мочи,
Тут шепчет на ушко, — короче: дни и ночи
Наш витязь сам не свой;
Но все то было втуне!
"Что за диковинка! — он думает. — Стой, стой,
Да слушай об одной Фортуне,
А сам все ничего!
Нет, нет! такая жизнь несноснее всего!
Слуга покорный вам, господчики, прощайте
И впредь меня не ожидайте;
В Сурат, в Сурат, лечу! я слышал в сказках, там
Фортуне с давних лет курится фимиам…"
Сказал, прыгнул в корабль, и волны забелели.
Но что же? не прошло недели,
Как странствователь наш отправился в Сурат,
А часто, часто он поглядывал назад,
На родину свою: корабль то загорался,
То на мель попадал, то в хляби погружался,
Всечасно в трепете, от смерти на вершок;
Бедняк бесился, клял, известно, лютый рок,
Себя, и всем, и всем изрядна песня пета!
"Безумцы! — он судил. — На край приходим света
Мы смерть ловить, а к ней и дома три шага!"
Синеют между тем индийски берега,
Попутный дунул ветр; по крайней мере, кстати
Пришло мне так сказать, и он уже в Сурате
"Фортуна здесь?" — его был первый всем вопрос;
"В Японии", — сказали.
"В Японии? — вскричал герой, повеся нос,
Быть так! плыву туда". И поплыл; но к печали
Разъехался и там с Фортуною слепой!
"Нет! полно, — говорит, — гоняться за мечтой".
И с первым кораблем в отчизну возвратился.
Завидя издали отеческих богов,
Родимый ручеек, домашний, милый кров,
Наш мореходец прослезился
И, от души вздохнув, сказал:
"Ах! счастлив, счастлив тот, кто лишь по слуху знал
И двор, и океан, и о слепой богине!
Умеренность! с тобой раздолье и в пустыне".
И так, с восторгом он и в сердце, и в глазах,
В отчизну, наконец, вступает;
Летит ко другу, что ж? как друга обретает?
Он спит, а у него Фортуна в головах!
Комментаторы предполагают, что басня эта внушена Лафонтену его склонностью к спокойствию и уединению и отвращением к погоне за богатством, и в этом видят единственный источник басни.
137. Два Петуха
(Les deux Coqs)
Два Петуха согласно, дружно жили;
Явилась Курица — и в бой друзья вступили. 
