Жан-Кристоф Гранже – Пурпурные реки (страница 20)

— И вы думаете, это даст результаты?

— Ничего я не думаю, — вздохнул Ньеман. — Надо искать!

Полицейский в конце прохода изредка кидал на них боязливые взгляды. Наконец он бросил книги и скрылся. Ньеман тихо продолжал:

— Еще мне нужно точно знать, как Кайлуа провел свои последние недели. С кем встречался, с кем говорил. Составь список его телефонных разговоров в библиотеке и дома. И всех писем, которые он получал. Не исключено, что Кайлуа знал своего убийцу. Может, даже назначил ему встречу там, наверху.

— А разговор с его женой ничего не дал?

Ньеман не ответил. Жуано поспешно добавил:

— Она не очень-то любезна.

И он спрятал свой блокнот. Лицо его снова порозовело.

— Даже не знаю, как вам сказать… Это изуродованное тело, этот психованный убийца, который бродит где-то тут…

— Ну и что?

— Похоже, за то время, что я работаю с вами, я узнал много нового.

Ньеман листал книгу, взятую с полки, — «Топография и рельеф департамента Изер». Он сунул ее в руки лейтенанту и сказал:

— Ладно, а теперь моли Бога, чтобы Он помог тебе так же много узнать об убийце.

13

«Вид сверху. Тело лежит на боку в скрюченной позе. Мускулы, резко выступающие под кожей, напоминают туго натянутые веревки. Раны имеют черный или темно-фиолетовый цвет, мягкие ткани — белесый или голубоватый оттенок».

Вернувшись на свое рабочее место, в университетскую аудиторию, Ньеман разглядывал снимки тела Реми Кайлуа.

«Лицо в фас. Веки слегка приподняты над пустыми черными глазницами».

Не снимая плаща, он сидел и думал о мучениях убитого. Об ужасе, так нежданно поселившемся в этом безмятежном крае. Полицейский боялся признаться себе самому, что ожидает и худшего. Может быть, других убийств. Или того, что это преступление останется безнаказанным, а время и страх сотрут его из памяти людей.

Лучше забыть, чем помнить такое.

«Руки жертвы, вид сверху и снизу. Красивые тонкие пальцы со стертыми кончиками, не оставляющими никаких отпечатков. Следы веревок на запястьях. Рисунок следов зернистый. Цвет темный».

Ньеман резко встал, опрокинув стул, и прислонился к стене. Сплетя пальцы на затылке, он вспоминал собственную сентенцию: «Каждый элемент расследования есть зеркало. А убийца скрывается где-нибудь в «мертвой зоне». Комиссара не покидала мысль о том, что Кайлуа выбрали не случайно. Его смерть была связана с его прошлым. С кем-то, кого он знал. С каким-то совершенным им проступком. С чужой тайной, которую он узнал. Что же это все-таки было? Кайлуа с детства проводил жизнь в библиотеке. А по выходным дням он скрывался в горных высях, среди скал, окружавших долину. Что же такое он мог сделать или обнаружить, чтобы заслужить такую зверскую казнь?

Ньеман решил собрать сведения о прошлом жертвы. То ли интуитивно, то ли памятуя о собственных проблемах с психикой, он начал с одного эпизода, поразившего его во время встречи с Софи Кайлуа.

Сделав несколько телефонных звонков, он соединился наконец с 14-м пехотным полком, расквартированным в окрестностях Лиона, — там проходили положенное трехдневное обследование все молодые призывники департамента Изер. Назвав несколько раз свою фамилию и причину звонка, он добрался до архивного отдела и попросил ознакомить его с досье Реми Кайлуа, признанного негодным для военной службы в девяностых годах.

Из трубки до Ньемана донеслось пощелкивание клавиш компьютера, удаляющиеся шаги, а затем шелест бумаг. Он сказал архивисту:

— Прочтите мне заключение.

— Право, не знаю, могу ли я… Кто мне докажет, что вы на самом деле инспектор полиции?

Ньеман устало вздохнул:

— Ну, позвоните в жандармерию Гернона и спросите у капитана Барна.

— Ладно, так и быть. Сейчас прочту. — Он перелистал еще несколько страниц. — Результаты тестов и другие подробности я опускаю. А заключение гласит, что вашего парня забраковали по разделу «П-четыре» — острая шизофрения. Психиатр приписал от руки на полях: «Рекомендовано терапевтическое лечение», и подчеркнул эти слова. И еще добавил: «Связаться с клиническим центром Гернона». Парень, наверное, был совсем плох — обычно врачи так не…

— А фамилию врача можете назвать?

— Конечно. Майор медслужбы Ивенс.

— Он еще работает в вашем гарнизоне?

— Да. Он сейчас наверху.

— Свяжите меня с ним.

— Но… Ладно, не кладите трубку.

Несколько секунд Ньеман слушал мелодию электронных фанфар, затем раздался мужской голос — солидный, низкий, где-то на басовом «фа». Ньеман представился, извинился за беспокойство. Доктор Ивенс отвечал не очень-то охотно. Наконец он спросил:

— Как фамилия призывника?

— Кайлуа Реми. Лет пять назад он был комиссован по поводу острой шизофрении. Может, вы его помните? Если да, то я хотел бы знать, симулировал он свою болезнь или нет.

Врач возразил:

— Эти сведения не подлежат разглашению.

— Слушайте, доктор, Кайлуа найден в горах убитым. Он задушен. У него вырваны глаза. На теле следы пыток. Следователь Бернар Терпант вызвал меня из Парижа вести это дело. Он, конечно, может связаться с вами сам, но на это уйдет масса времени. Поэтому я и прошу вас вспомнить…

— Я помню, — отрезал Ивенс. — Он был тяжело болен. Безумен. Вне всякого сомнения.

В глубине души Ньеман ожидал чего-то подобного. И все же слова врача удивили его. Он переспросил:

— Значит, Кайлуа не был симулянтом?

— Конечно нет. Я постоянно имею дело с симулянтами. Эти дурачки проявляют куда более богатую фантазию, чем настоящие сумасшедшие. Болтают невесть что, измышляют самые невероятные бредовые истории. А больные, наоборот, всегда повторяются, они зациклены на какой-нибудь одной идее. Она их грызет, точит. Ведь даже безумие имеет определенную логику, свое рациональное зерно. Реми Кайлуа был действительно болен. Классический случай.

— Какие признаки безумия он проявлял?

— Раздвоение личности. Потеря контакта с внешним миром. Нежелание общаться с окружающими… В общем, типичнейшая шизофрения.

— Доктор, этот человек работал в библиотеке Гернонского университета. Он ежедневно общался с сотнями студентов и…

Врач усмехнулся.

— Сумасшествие умеет маскироваться, комиссар. Безумные часто выглядят совершенно нормальными для окружающих. Вы должны знать это лучше меня.

— Но вы же сами сказали, что его безумие бросалось в глаза.

— У меня большой опыт. Кроме того, Кайлуа впоследствии мог научиться контролировать себя.

— Почему вы сделали в досье приписку о терапевтическом лечении?

— Я советовал ему лечиться. Вот и все.

— А вы, со своей стороны, связались с РУКЦ в Герноне?

— Честно говоря, уже и не помню. Случай был интересный, но, кажется, в клинику я так и не позвонил. Слушайте, если эта тема…

— Интересный случай — я правильно расслышал?

Врач присвистнул.

— И еще какой! Этот тип жил в своем замкнутом мире, где царили его собственные строжайшие законы и где его личность вырастала до гигантских размеров. Находясь среди людей, он, разумеется, проявлял определенную гибкость, но на самом деле был буквально одержим страстью к порядку и точности. Каждое его чувство и ощущение оформлялось в конкретную фигуру, в самостоятельную личность. Он один представлял собой целую армию. Поразительный случай.

— Кайлуа был опасен?

— Несомненно.

— И вы его отпустили?

Наступила пауза, потом Ньеман услышал:

— Знаете, сумасшедшие на свободе…

— Доктор, — перебил его комиссар, — этот человек был женат.