Жан-Франсуа Паро – Дело Николя Ле Флока (страница 54)

На следующий день, несмотря на болезнь, архиепископ появился снова, и, как и прежде, герцог де Ришелье принялся усиленно заговаривать ему зубы, дабы отвратить его от исполнения обязанностей. Версальского кюре герцог пригрозил вышвырнуть в окно, если он осмелится намекнуть королю на необходимость исповедаться. После полудня в присутствии герцога де Ноайля, Лаборда и Николя король внимательно осмотрел высыпания, покрывавшие его руки.

— Это, несомненно, оспа.

И, повернувшись к собравшимся, воскликнул:

— Однако это удивительно!

Врачи попытались переубедить его, но безуспешно: собственный диагноз прочно засел в голове короля. Вечером Его Величество вел себя, как обычно. В комнате открыли окна, и свежий весенний ветерок из парка принес ароматы весны, изгнав миазмы болезни. Больной, укрытый легким одеялом, все время высовывал наружу руки, в то время как врачи упорно просили его этого не делать. Поддерживая ровным тоном беседу, он, как обычно, свел ее на похоронные темы. Тем не менее его разговорчивость пробудила у Николя надежду. Неожиданно король обратился к оберкамергеру, герцогу де Лианкуру.

— Скажите, в этом году, во время празднования Рождества, вы видели монаха, игравшего на скрипке посреди реки?

— Да, сир, — ответил герцог.

Придворные переглянулись, взволнованные столь резкой сменой темы, причиной коей вполне могло быть помутнение рассудка. Заметив всеобщее замешательство, герцог улыбнулся.

— У Его Величества отличная память. Мои предки сделали богатый дар монастырю, однако поставили странное условие: каждый год, на Рождество, кто-нибудь из монахов должен был сесть в лодку, выплыть на середину реки и сыграть на скрипке или флейте какую-нибудь песенку. Если бенефициар нарушит традицию, владения вернутся к дарителю.

Король на минутку задремал, потом оживился и о чем-то долго шептался с Лабордом. Потом первый служитель королевской опочивальни подошел к герцогу де Лианкуру и жестом показал ему, что король устал и всем следует покинуть помещение. Когда высшие должностные лица, а следом за ними и лакеи разошлись, Лаборд сделал знак Николя остаться. Король окинул взором комнату, убеждаясь, что все вышли, и пригласил обоих друзей подойти к кровати.

— В какой фазе сегодня Луна? — спросил он.

— Сегодня последняя четверть, одиннадцатого будет новолуние, Ваше Величество.

— Черная луна, как написано в «Альманахе»?

— Да, сир, — ответил Лаборд.

Несмотря на расстройство, причиненное болезнью, король по-прежнему ничего не говорил напрямую.

— Меня пытаются убедить, что у меня не оспа, — вздохнул он. — Уверяют все хором. Поэтому от вас двоих я хочу услышать правду. Я приказываю вам сказать мне правду.

Король говорил тоном монарха, горделиво восседающего на троне; слова, вылетавшие из раздувшейся красной головы, звучали речью истинного короля. Взглянув на Лаборда, Николя увидел, как тот опустил голову и лицо его сморщилось, словно он вот-вот заплачет.

— Сир, — проговорил Лаборд, — болезнь вышла наружу, и теперь осталось заживить ее следы.

Король весь обратился в слух.

— Спасибо Лаборд. Ранрей, вы готовы оказать последнюю услугу своему королю? Подойдите.

Король долго и внимательно смотрел на Николя, потом достал из-под простыни небольшую шкатулку маркетри. Неловкими движениями он пошевелил одну из бронзовых накладок на углах и привел в действие пружину. Крышка открылась; внутри лежал бархатный кошелек и запечатанное письмо.

— В этой шкатулке лежат камни, оцененные весьма и весьма высоко; для той же, кому предназначены эти камни, они представляют еще большую ценность. Если я умру…

— Сир!

— Если я умру, — закрывая шкатулку, твердым голосом повторил король, — вы любыми способами, пусть даже с риском для жизни, передадите эту шкатулку графине дю Барри. Это ее пропуск в новое царствование, и ее гарантия, если ее начнут преследовать. Если Господь позволит мне исцелиться, вы вернете мне шкатулку. Проверьте, чтобы у дверей никто не подслушивал.

Осмотрев зал совета и гостиную с часами, Николя вернулся к кровати короля, и тот передал ему шкатулку.

— А пока положите ее в надежное место…

Неожиданно король начал задыхаться, речь его моментально стала бессвязной и непонятной. У него вновь началась лихорадка, и он устремил взор на гнойники, покрывавшие все тело. Испытывая приступ удушья, он часто задышал, рубашка на груди приоткрылась, обнажая усеянное язвами тело.

— Ваш король в реках крови/ Он видит перед собой Смерть/ Которая летает от шеренги к шеренге… — неожиданно стал напевать он. — Ах, этот Вольтер… Да, господин маршал, здесь командуете вы, и я первым готов подать пример послушания.

Встрепенувшись, он прокричал:

— Королевский дом идет вперед… Сабли наголо! Ранрей в первой шеренге… Мы были счастливы, очень счастливы. Ты помнишь, Ранрей?

Лаборд шепнул Николя, чтобы тот ответил: король бредил, и в бреду принимал Николя за его отца.

— Да, сир. Тот день под Фонтенуа[53] забыть нельзя.

— Да, да, это был чудесный день!

Король умолк и, казалось, заснул. Когда же через два часа он пробудился, то был в полном сознании, и речь его прозвучала четко и осмысленно.

— Лаборд, я понял, в какой стадии моя болезнь, и я не хочу повторения скандала в Меце[54]. Теперь я принадлежу Господу и моему народу. Прикажите позвать графиню дю Барри. Она должна покинуть Версаль.

Согласно указаниям Лаборда Гаспар постарался, чтобы Николя посреди ночи получил лучшую лошадь из большой конюшни. Комиссар хотел поместить в надежное место доверенную ему королем шкатулку. По дороге он постоянно оглядывался, пытаясь понять, не едет ли кто-нибудь за ним. Занималась заря, когда он галопом вывернул на улицу Монмартр. От его кобылы, жадно глотавшей свежий утренний воздух, шел пар, и она радостно била копытами. Бросив поводья восхищенным мальчишкам-подмастерьям, Николя вбежал в дом Ноблекура. Поднявшись одним прыжком в свою квартирку, он подбежал к книжному шкафу и, выдвинув две книги на полке, засунул за них шкатулку. Кому придет в голову искать ее здесь? Скрытая книгами, она пролежит здесь до тех пор, пока не решится исход болезни короля. Вымывшись во дворе под струей воды, он побрился и переоделся. Когда он завершал свой туалет, в дверь тихонько постучала Катрина; она сказала, что господин де Ноблекур, пробудившись и узнав о его возвращении, хочет видеть его как можно скорее. Сопровождаемый тявканьем Сирюса, он последовал за кухаркой. Закутавшись в персидский халат и обвязав голову ярким платком, старый магистрат восседал в кровати. При виде комиссара он улыбнулся.

— Как дела? Что нового? Наконец-то вы вернулись! Когда вас нет, в доме становится ужасно грустно.

— Увы, — ответил Николя, — король тяжко болен, и мне нужно немедленно возвращаться в Версаль.

— Черт возьми, до нас доходят самые разные слухи. Но что говорят врачи?

Тайна диагноза тяжким бременем давила на Николя, но он не мог обманывать Ноблекура.

— Они ни в чем не уверены.

— Как так — не уверены? Оспа — легко распознаваемое заболевание, особенно когда им заболевает человек в таком возрасте. Его надо усиленно лечить.

И Николя с изумлением узнал, что народ давно знает о болезни короля, в то время как он, пребывая в четырех стенах замка, верил, что только близкое окружение и семья короля в курсе его истинного заболевания. В опубликованных бюллетенях, посвященных здоровью короля, ни разу не упомянули роковое название, однако описанные симптомы не оставили ни у кого сомнений.

— Не волнуйтесь, — промолвил Ноблекур. — Разве вы не знали, чем болен король?

— Разумеется, знал, но я удивлен, что об этом знают все!

— На улице только об этом и говорят, скандал разгорается с новой силой. Архиепископ приказал всех диоцезах читать молитвы сорокового дня, выставить святые дары и читать молитву pro infirmo[55]. Однако…

— Однако?

— Народ, который заставляют молиться, не может понять, почему король уклоняется от исповеди. Брожение умов достигло высшей точки. Ободряющие бюллетени, составленные королевскими врачами, больше не вызывают доверия. Вчера арестовали и бросили в тюрьму некую особу, подвергшую критике содержание такого бюллетеня. Париж буквально нашпигован вашими доносчиками из Шатле и их прихвостнями, они подслушивают всех и вся и пытаются заставить людей выражаться более сдержанно.

— Они исполняют свою работу, господин прокурор, — возразил Николя с вымученной улыбкой.

— Я их не упрекаю, но эта работа приумножает тревогу и усиливает брожение умов. Не говоря уж о том, какие слухи ходят о причинах этой болезни. Скабрезная история, которую, честно говоря, мои уста отказываются повторять.[56] Но, увы, в ней все правда… Я благословляю небо, благодаря которому нашим другом стал Гильом Семакгюс, чья предусмотрительность, без сомнения, спасла вас. Вакцина защищает нас, а особенно вас. Ведь вы еще так молоды! А теперь бегите, исполняйте вашу службу и поскорее возвращайтесь.

Николя попрощался, пообещав давать о себе знать, и, стянув на кухне несколько бриошей, отправился седлать кобылу, которую Пуатвен успел побаловать, добавив в овес немного хорошего вина. Обратно он ехал неспешной рысью, не желая утомлять верховое животное. Неспешное возвращение способствовало размышлениям, коим он по причине ответственности переживаемого момента не имел возможности предаваться. Он вновь ощутил кошмар нынешних дней, проходящих в бесконечном ожидании, когда все вокруг зашаталось и со дня на день должно рухнуть. Он с болью сознавал неизбежность кончины короля; невидимая связь, установившаяся много лет назад между ним, простым подданным, стоящим далеко от трона, и Его Величеством, не могла оборваться безболезненно, не оказать влияния на его собственную жизнь. Вдалеке вырисовывались очертания нового мира, где ему придется заново строить свою жизнь; сумеет ли он обрести прежние спокойствие и безмятежность?