Жан-Франсуа Паро – Дело Николя Ле Флока (страница 56)
— Увы, мой повелитель, как они с вами обошлись! А ведь к последнему этапу похорон приступают только после того, как отслужили мессу! Двенадцать гвардейцев из личной охраны поднимают гроб и опускают его в склеп. Герольдмейстер снимает с себя куртку с гербом, шапочку и вслед за своим кадуцеем бросает их на гроб; затем, отступив на три шага, восклицает: «Герольды Франции, идите и исполните ваш долг!» Придворные служители подходят к отверстой могиле и тоже бросают свои кадуцеи, куртки с гербами и шапочки. Затем слово вновь берет герольдмейстер, он приказывает лакеям опустить королевские украшения, регалии покойного, корону, скипетр, руку правосудия, флажок, шпоры, щит, накидку с гербом, шлем и кожаные перчатки для соколиной охоты. Обер-камергер, откликаясь на зов герольдмейстера, преклоняет к могиле знамя Франции и трижды восклицает: «Король умер!», а затем говорит: «Помолимся Господу за упокой его души». Все преклоняют колена в безмолвной молитве. Оберкамергер поднимает свой жезл и трижды восклицает: «Да здравствует король!» и добавляет, увы, увы…
С этими словами Секвиль выпрямился и, воздев руки к сумрачному своду, закричал так сильно, что разбуженное им эхо спугнуло залетевших в некрополь голубей, и те в страхе заметались по собору.
— «Да здравствует Людовик, шестнадцатый, носящий это имя, Божьей милостью наихристианнейший, августейший и могущественный король Франции и Наварры, наш почитаемый сеньор и добрый господин, и да дарует ему Господь долгую и счастливую жизнь».
И, вторя этому крику, в древних стенах собора зазвучали горькие слова, наивные, словно причитания осиротевшего ребенка. Это индеец алгонкин, стоя возле преданного монарху Франции бретонца оплакивал своего умершего короля.
XI
ПРОБЛЕСКИ
Мы для них словно сосуд разбитый,
Отбросили его и никак не используют.
Печальная ночь завершилась возвращением в Версаль. Лаборд, чьи обязанности завершились с кончиной короля, пригласил Николя и Наганду поужинать в его апартаментах: вскоре ему предстояло их покинуть. Затем все трое, в сопровождении заплаканного Гаспара, поехали в Париж. Огромный замок напоминал опустевший фрегат, отданный во власть мойщиков и полотеров: им предстояло привести помещения в полный порядок, ибо по истечении сорока дней сюда прибудет новый король со своим двором. Лаборд сообщил, что накануне графиню дю Барри проводили в аббатство Пон-о-Дам, в Шампани, подле Бри, в десяти лье от Парижа. Не прерывая разговора и выразительно глядя на Николя, он подчеркнул, что местопребывание ее хранится в строжайшей тайне, и на настоящий момент она не имеет права принимать посетителей.
— А что собираетесь делать вы? — спросил Николя.
— Окончательно обосноваться в Париже, вернуться к своим штудиям и музыкальным занятиям и наконец разобрать бумаги. Повседневные заботы помогут мне забыться и пережить неминуемое. Стану слушать музыку, писать и ухаживать за женщинами. И полагаю, этих занятий мне хватит с лихвой. Надеюсь, вы, как и я, понимаете, что очень скоро нас зачислят в «бывшие», и наша преданность и верность покойному королю не будет значить ничего. На нас станут смотреть невидящими взорами, редко кланяться, а перед собой мы будем видеть в основном спины!
— Мне кажется, вы настроены слишком мрачно и горько.
— Вы еще молоды, а я уже не очень…
— В прежние времена, — сказал Наганда, — когда умирал вождь нашего народа, племя убивало всех его воинов, чтобы они продолжали служить ему в потустороннем мире.
— Поблагодарим Господа, что мы не родились среди народа микмак, — ответил с печальной улыбкой Лаборд. — Еще…
— Наша верность королю, — заявил Николя, — состоит в том, что мы должны служить его внуку.
— Разумеется. Однако пока это нам вряд ли удастся. Травля истинных слуг Людовика, месть, ревность, схватка за почести и должности, изгнание и высылка всех неугодных — вот чем в ближайшее время станут заниматься люди благородного происхождения. Мне сказали, что Шуазель вернулся в Париж, ибо приказ о его высылке аннулирован. Он покинул свою пагоду в Шантелу и примчался в столицу, а теперь намерен отправиться обхаживать короля в замок Мюэтт.
— Итак, — промолвил загадочным тоном Николя, — надо как можно скорее совершить небольшое путешествие.
— Полагаю, Шуазель ни под каким видом не согласится ни на малейшее ущемление интересов нового короля; на дофину, то есть, я хотел сказать, на королеву, также надежды никакой, ибо своим браком она обязана Шуазелю. Ни на кого нельзя рассчитывать. А каковы ваши планы, сударь?
— Завтра я еду в Брест, — ответил Наганда, — а оттуда возвращаюсь в Америку. Позавчера курьер сообщил мне, что предсказанные мною волнения начались. 28 февраля в Бостоне выбросили в воды залива груз чая. Англичане решили начать блокаду, а поселенцы намерены защищаться с оружием в руках. Говорят, в нескольких портах Великобритании уже готовы к отправке суда с солдатами.
— Надеюсь, — произнес Лаборд, — эти события не повернут в свою пользу сторонники Шуазеля, записного противника Англии; он до сих пор мечтает взять реванш за наши прошлые поражения.
Экипаж Лаборда высадил Николя и Наганду на улице Монмартр. Войдя в дом, друзья нашли его обитателей в сильнейшем волнении, близком к панике. Два дня назад Катрина, страдавшая бессонницей и часто проводившая ночи, подремывая возле плиты, была разбужена громким лаем Сирюса. Последовав за грозно рычащей собакой до самых апартаментов Николя, она обнаружила там незнакомца в маске, копавшегося в вещах и одежде комиссара. Вспомнив, как ей, маркитантке королевской армии, приходилось исполнять солдатскую работу, она вооружилась чугунной сковородкой и, застав негодяя на месте преступления, обратила его в бегство, обрушив на его голову град отменных ударов. Ей активно помогал Сирюс: он яростно тявкал и даже ухитрился выдрать клок одежды неизвестного. Злоумышленник прыжками спустился по черной лестнице, выходившей во двор, и скрылся. Узнав об этом, Николя показалось, что на него вылили ушат холодной воды. Он бросился к себе в комнату и дрожащей рукой смел с полки книги. Шкатулка стояла на месте. Открыв крышку и убедившись, что ни кошелек, ни письмо не пропали, он с облегчением рухнул на кровать. Поразмыслив, он решил больше не расставаться с коробочкой и засунул ее поглубже во внутренний карман фрака, а затем вернулся к озадаченным его стремительным исчезновением Наганде и Катрине.
— Ну и как, — спросила кухарка, — он что-нипудь зтянул? Бо мне, так у него бремени не пыло. Ручаюсь, у него голова до сих бор свенит от моей сковоротки!
Ноблекуру представили Наганду; индеец очаровал прокурора в отставке своими манерами, познаниями и изысканными речами. Старый магистрат с энтузиазмом школяра расспрашивал индейца о его народе и обычаях. К сожалению, молодому вождю микмаков следовало вернуться в Версаль, и, осыпаемый комплиментами, он распрощался с гостеприимным домом. К великому удивлению Николя, Ноблекур подарил Наганде на память «Дух законов» Монтескье. Заядлый книголюб, Ноблекур относился к своей библиотеке как скупец к мошне и не имел привычки расставаться с книгами, о чем Николя шепотом не преминул сообщить своему индейскому другу. В свою очередь, Наганда презентовал Ноблекуру мешочек с вяленой медвежатиной, отвар из которой слыл великолепным лекарством против ревматизма, и два превосходно отполированных медвежьих клыка, немедленно занявших место среди экспонатов кабинета редкостей. Пуатвен привел карету, и Наганда, в окружении домочадцев и под любопытными взглядами мальчишек-подмастерьев, сел в карету и, сопровождаемый дружным хором напутствий и пожеланий, покинул улицу Монмартр.
— Этот человек оказывает честь тому, кто вправе называть себя его другом, — произнес Ноблекур. — Ах, какой могла бы стать Новая Франция с такими талантливыми людьми!
Ноблекур захотел услышать рассказ Николя о кончине монарха. Рассказ получился подробный, хотя наиболее тягостные моменты рассказчик опустил. В его изложении кончина монарха предстала исключительно благостной, а сам король до последнего дыхания сохранял поистине королевское величие. Бывший прокурор задумчиво слушал, никак не выдавая своих чувств, так что Николя даже испугался, не слишком ли он опечалил его. Разумно ли столь долго рассказывать о смерти старому человеку?
— Мне следует поведать вам еще кое о чем, — добавил он. — Налет на мою комнату не является случайным. Мне доверен секрет…
Ноблекур отрицательно замахал рукой.
— …который принадлежит вам, и который я не хочу знать.
— Секрет, — повторил Николя, — и предметы, способные навлечь на меня множество неприятностей. Я потерял ключи, точнее, их украли во время моего недавнего путешествия, и у меня есть основания подозревать в краже моих неведомых врагов. Я распоряжусь сменить замки на входной двери и двери на черной лестнице. Этого требует осторожность, и вдобавок я не хочу подвергать опасности вас и всех обителей этого дома.
— Все будет сделано, как вы сказали. Надеюсь, вы побудете с нами немного?
— Увы, пока нет. Мне надо сдержать слово, данное королю, и выполнить его последнее поручение.
Он поднялся к себе и, пока приводил себя в порядок, размышлял о запретах, коими окружили изгнанную фаворитку в аббатстве Пон-о-Дам. Сможет ли он добиться встречи с ней? Впрочем, отступать некуда, ничто не может его остановить, даже если придется лгать и принимать чужой облик: исполнение последней воли монарха оправдывает любые средства. Сообразив, что, быть может, ему придется вспомнить о своих официальных регалиях, он взял с собой судейскую мантию и символ власти комиссара — жезл, выточенный из слоновой кости. Он редко ими пользовался, только во время церемоний в Шатле или в Парламенте. Когда он собрался, часы показывали около одиннадцати. Перед уходом Николя забежал на кухню, где успел проглотить два поджаренных свиных уха с горчицей, наскоро приготовленных для него Катриной и Марион. Чтобы приготовить ему перекусить, обе матроны дружно оторвались от важного занятия — приготовления террина к ужину, ежегодно устраиваемому Ноблекуром для членов церковного совета прихода Сент-Эсташ, старостой которого он являлся. Отдав Пуатвену распоряжения о замене замков, Николя вышел из дома и сразу свернул в тупик, приведший его в церковь, где он пробыл добрых четверть часа. Вновь вернувшись к дому Ноблекура, он углубился в мрачный пассаж Рен-д'Онгри, откуда вывернул на улицу Монторгей и там сел в экипаж. Вряд ли принятые им предосторожности полностью обезопасили его от преследователей, тем не менее он был готов держать пари, что если за ним кто-то и следил, на время он точно сумел от него оторваться. Кучеру он приказал везти себя в управление полиции: не вдаваясь в подробности, он намеревался предупредить Сартина о своем отъезде. Но оказалось, начальник полиции только что покинул особняк на улице Нев-Сент-Огюстен и отправился в замок Мюэтт, куда призвал его новый король. Наняв свободный экипаж, Николя доехал до Венсенна, а там, желая поскорее добраться до Мо, свернул на дорогу на Ланьи.