Жан-Батист Кревье – История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века (страница 3)
Он задумался об увеличении доходов государства не путем увеличения налогов, а путем освоения многих заброшенных земель как в провинциях, так и в самой Италии. Он отдавал все такие земли, даже те, что входили в императорский домен, любому, кто брался их обрабатывать, и чтобы облегчить это дело, предоставлял новым владельцам десятилетнюю налоговую льготу, понимая, что если его замысел удастся, государство впоследствии с лихвой вернет то, что сейчас казалось потерей.
Ревнитель справедливости и законов, он часто лично вершил суд. Он восстановил память тех, кто пострадал от несправедливых приговоров при Коммоде, а если они были еще живы, вернул их из изгнания. Он возвратил им или их наследникам конфискованное имущество, и мне трудно поверить, основываясь лишь на свидетельстве Капитолина, что он заставил их покупать эту справедливость. Как уже сказано, он наказал доносчиков: если это были рабы, их казнили через распятие. Он вернул хозяевам рабов, сбежавших из частных домов на императорскую службу. Он обуздал своеволие дворцовых вольноотпущенников, которые при прежнем правлении распоряжались всем с тиранической властью, и отнял у них огромные богатства, нажитые скупкой имущества осужденных Коммодом за бесценок.
Его старые знакомые, граждане его родного города Альба-Помпея, устремились в Рим, едва узнав о его восшествии на престол, в жадном ожидании щедрот. Их надежды обманулись: Пертинакс не счел нужным тратить государственные доходы на обогащение тех, к кому его привязывали личные связи.
Своим безупречным во всех отношениях правлением он возрождал счастливые времена Марка Аврелия, и, даруя всем блага справедливого и умеренного правления, вдвойне радовал тех, кто видел в нем мудрого государя, память о котором была им бесконечно дорога.
Но среди всеобщего довольства две группы, чьи наглость и жадность процветали при Коммоде за счет народных бедствий, – преторианцы и старая придворная камарилья – были страшно раздражены против Пертинакса и поклялись погубить реформатора, обуздавшего их несправедливые аппетиты. Пертинакс еще не сместил никого из тех, кому его предшественник доверил часть управления, но они знали, что он ждет 21 апреля [6], годовщины основания Рима, как дня обновления, когда он полностью изменит состав двора. Они решили не дать ему этого времени, и несколько вольноотпущенников задумали убить его в бане. Но этот слишком рискованный план был оставлен, и префект претория Лет взял на себя организацию заговора, избрав другие средства.
Этот офицер, возведший Пертинакса на трон, вскоре раскаялся в этом. Он надеялся править под именем государя, обязанного ему верховной властью, но увидел, что Пертинакс не только правит самостоятельно, но и мало с ним советуется, не дает ему влияния и часто упрекает в неблагоразумии и ошибочных суждениях. Будучи тираном по натуре, убившим Коммода лишь из личных интересов и выбравшим добродетельного преемника лишь для придания своему злодеянию видимости заботы об общественном благе, он, обманутый в своих честолюбивых расчетах, решил разрушить свое же творение новым, еще более тяжким преступлением. Он нашел своих солдат вполне готовыми поддержать его ярость и старался разжечь в них этот дух мятежа. Он составил план и решил возвести на престол Сосия Фалькона, о чьей дерзости я уже упоминал и чье знатное происхождение и богатство, казалось, делали достойным первого места.
Лет выждал момент, когда Пертинакс отправился на побережье (вероятно, в Остию), чтобы отдать распоряжения о снабжении города, к которому он относился с большим вниманием. Префект претория рассчитывал воспользоваться этим отсутствием, чтобы привести Фалькона в лагерь преторианцев. Пертинакс был предупрежден и, поспешно вернувшись, сорвал заговор, прежде чем тот созрел. Он пожаловался в сенате на неверность солдат, которым, несмотря на истощение казны, сделал щедрые подарки. Фалькона обвинили, и он был бы осужден сенаторами, если бы Пертинакс не воспротивился этому. «Нет, – воскликнул он, – я не потерплю, чтобы при моем правлении был казнен сенатор, даже виновный». Некоторые утверждали, что Фалькон не знал о заговоре в его пользу, но это маловероятно, и слова Пертинакса явно предполагают обратное. Достоверно то, что впоследствии он жил, пользуясь своим состоянием, и умер спокойно, оставив сына наследником. Еще удивительнее, что Лет сохранил свою должность: видимо, он так хорошо скрывал свою игру, что Пертинакс либо не подозревал его, либо не считал возможным доказать его вину. Безнаказанность не образумила предателя, и он использовал оставленную ему власть, чтобы продвигать свой преступный замысел и все больше разжигать ненависть солдат под ложной маской рвения.
Капитолин вплетает в свой рассказ запутанную историю раба, выдававшего себя за сына Фабии, дочери Марка Аврелия, и претендовавшего на права наследования императорского дома. Его разоблачили, высекли и вернули хозяину. Лет воспользовался этим предлогом, чтобы расправиться с несколькими солдатами, казненными как сообщники безумных замыслов этого негодяя. Его целью было довести возмущение преторианцев до предела, ибо они видели, как из-за показаний раба проливается кровь их товарищей.
Этот черный замысел удался. Внезапно триста [7] самых буйных преторианцев вышли из лагеря, прошли через город средь бела дня и направились к императорскому дворцу с обнаженными мечами. Они, должно быть, были уверены, что не встретят сопротивления ни со стороны охраны, ни со стороны дворцовых служащих, иначе их предприятие было бы столь же безумным, сколь преступным, и не имело бы ни малейшего шанса на успех. Пертинакс, предупрежденный об их приближении, послал им навстречу Лета – так плохо он был осведомлен о кознях этого предателя. Лет, зачинщик заговора, но не желавший открываться, пока не будет уверен в успехе, избежал встречи с солдатами и удалился к себе домой. Убийцы прибыли и нашли все двери открытыми, все проходы свободными. Стража пропускала их, вольноотпущенники и камергеры не только не сопротивлялись, но еще и подстрекали их ярость.
В этой крайней опасности многие советовали Пертинаксу спастись бегством, и Дион утверждает, что это было легко: если бы император избежал первого натиска солдат, он нашел бы в любви народа защиту и опору. Но Пертинакс слишком полагался на свое мужество: он верил, что в сердцах преторианцев еще не совсем угасла верность и что вид императора образумит их. Он смело вышел к ним с гордым видом и сначала мог радоваться своей отваге, ибо его стали слушать. «Как! – сказал он. – Вы, чья обязанность – защищать своих государей и ограждать их от внешних опасностей, вы сами становитесь их убийцами! На что вы жалуетесь? Хотите отомстить за смерть Коммода? Я невиновен в ней. Впрочем, все, что вы вправе ожидать от хорошего и мудрого императора, я готов вам дать».
Эти немногие слова, произнесенные с достоинством, произвели впечатление: большинство уже опускало глаза и вкладывало мечи в ножны. Но один из них, то ли по происхождению, то ли по характеру более свирепый и неукротимый, чем остальные, упрекнул их в этом раскаянии как в слабости и, подкрепляя слова делом, первым нанес императору удар копьем. Это пробудило в сердцах его товарищей дремлющую ярость. Они приготовились последовать его примеру, и Пертинакс, видя, что спасения нет, закрыл голову тогой, призвал Юпитера Мстителя и позволил пронзить себя, не оказывая бесполезного сопротивления. Лишь один человек остался верен ему в этот роковой час – камергер Элект, один из убийц Коммода, который, полный мужества, сражался с убийцами, ранил нескольких и был убит рядом со своим господином.
Преторианцы отрубили голову Пертинаксу и, насадив её на копьё, пронесли этот ужасный трофей по городу в свой лагерь.
Это роковое событие произошло 28 марта 193 года от Р. Х. Пертинакс родился 1 августа 126 года; таким образом, он погиб в возрасте шестидесяти шести лет и почти восьми месяцев, не процарствовав и трёх полных месяцев. Он оставил сына и дочь, которые жили в частном положении, и никто никогда не приписывал им – да и они сами не предъявляли – никаких прав на престол. Это одно из многих доказательств того, что империя у римлян отнюдь не была наследственной.
Дион утверждает, что этот император навлёк на себя печальную катастрофу из-за чрезмерной поспешности в реформировании государства и из-за того, что, несмотря на свой опыт в делах, не понимал: политическая мудрость требует не нападать сразу на все злоупотребления, а медленно уничтожать их по частям, одно за другим. Возможно, это рассуждение обоснованно; но, быть может, нам также позволено сказать, что судить по исходу легко и что люди обычно изобретательны в поисках причин несчастий уже после того, как они случились.
Несомненно, Пертинакс был одним из величайших государей, когда-либо занимавших трон Цезарей, хотя кратковременность его правления не позволила ему в полной мере раскрыть свои таланты. Сенат и народ получили возможность выразить свои чувства к нему при правлении Севера, и они воздали ему совершенную хвалу в искренних возгласах, правдивость которых подтверждается фактами. «При Пертинаксе, – восклицали они наперебой, – мы жили без тревог, не зная страха. Он был для нас добрым отцом, отцом сената, отцом всех честных людей». Сам император Север произнёс надгробную речь в его честь; и вот, согласно фрагменту Диона, который, видимо, взят из этой речи, картина, которую он нарисовал о Пертинаксе: