Жан-Батист Кревье – История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан (страница 9)
Отону донесли, что народ берется за оружие, и он приказал окружению спешить, чтобы предотвратить угрозу. Так, пишет Тацит, римские солдаты, словно свергали с трона аршакидов Вологеза или Пакора, а не убивали своего императора – безоружного, слабого, почтенного сединами, – разогнали толпу, растоптали сенат и, опустив копья, ворвались на форум. Ни вид Капитолия, ни святость храмов, ни величие верховной власти не остановили их от преступления, которое неизбежно мстит тому, кто наследует убитому правителю.
Как только вооруженный отряд появился, знаменосец когорты Гальбы сорвал с флага его изображение и швырнул на землю. Этот дерзкий поступок стал сигналом: все солдаты перешли на сторону Отона. Форум мгновенно опустел, а колеблющихся мятежники принуждали мечами. Гальба остался один. Ветераны из германских легионов, желавшие помочь, опоздали, заблудившись в улицах.
Носильщики Гальбы, охваченные паникой, опрокинули носилки, и он упал у места, называемого Курциевым озером [19]. Его последние слова передают по-разному. Одни утверждают, что он умоляюще спрашивал, в чем его вина, и обещал выплатить солдатам, если дадут срок. Другие – что он подставил горло убийцам, призывая их strike, если того требует благо республики.
Убийц не волновали его слова. После удара в горло они продолжили рубить уже мертвое тело, пока солдат, отрубивший голову, не спрятал ее в одежду (волосы отсутствовали). Затем, по совету товарищей, он всунул пальцы в рот и поднял голову на пике.
Винтий [примечание: вероятно, опечатка; далее имя упоминается как «Винтий»] не мог избежать смерти. Лишь незадолго до этого префект Лакон, движимый политическим расчётом или ненавистью, задумал убить его, не поставив в известность Гальбу, и был остановлен лишь затруднительностью обстоятельств. Едва избежав этой опасности, о которой он, возможно, даже не знал, Винтий попал в руки сторонников Отона. Рассказы о его гибели разнятся. Одни утверждают, что страх лишил его дара речи; другие – что он громко кричал, будто Отон не желает его смерти, что сочли доказательством связи с врагом и убийцей своего господина. Тацит столь низкого о нём мнения, что склонен видеть в нём соучастника заговора, причиной которого он сам стал, дав предлог своими преступлениями. Как бы то ни было, Винтий, пытаясь бежать, сначала получил ранение в подколенное сухожилие, а затем легионер пронзил ему бок копьём насквозь.
Никто не попытался помочь ни Гальбе, ни Винию. Однако Пизон нашёл защитника в лице Семпрония Денса, командира своей охраны. Этот благородный воин, единственный, достойный имени римлянина, – «кого солнце, если воспользоваться выражением Плутарха, увидело в этот день преступлений и ужасов» – обнажил кинжал, бросился навстречу убийцам и, укоряя их в вероломстве, обратил их усилия против себя, то принимая удары, то бросая вызов. Ценой собственной жизни он дал Пизону, хоть и раненому, возможность спастись в храме Весты. Общественный раб принял его там и, движимый состраданием, спрятал в своей каморке. Пизон, укрытый не святостью убежища, а тайным уголком, выиграл несколько мгновений. Вскоре два солдата, специально назначенные убить его, нашли его, вытащили и зарезали у входа в храм.
Головы трёх жертв честолюбия Отона доставили к нему, и он разглядывал их со странным любопытством. Особенно ненасытно блуждал его взор по лицу Пизона: то ли теперь, свободный от тревог, он наконец предался радости; то ли величие императорского достоинства Гальбы и память о дружбе с Винием тревожили его душу проблесками раскаяния – даже столь закалённого в преступлениях. Но, видя в Пизоне лишь врага и соперника, он без угрызений вкушал удовольствие от избавления от него.
Всякое чувство человечности угасло. Три головы, прикрепленные каждая к концу пики, были выставлены напоказ среди знамен рядом с орлом; те же, кто с правдой или без оснований притязал на участие в этих ужасных казнях, спешили превратить это в постыдную славу, демонстрируя свои окровавленные руки. После смерти Оттона среди его бумаг нашли более шести двадцаток [20] прошений с требованием награды за «подвиги», совершенные в тот роковой день. Вителлий приказал разыскать и казнить всех, чьи имена там значились, не из уважения к Гальбе, но следуя обычаю государей, которые подобными примерами стремились обеспечить себе безопасность или хотя бы месть.
Оттон не преминул покарать префекта Лакона и Икела. Первого он притворно сослал на остров, но велел убить по дороге. С Икелом, будучи он вольноотпущенником, церемониться не стал – тот был публично казнен.
Жестокость Оттона к тем, чьим врагом сделали его честолюбивые замыслы, не простиралась, однако, за пределы их смерти. Он разрешил Верунии, жене Пизона, воздать последние почести мужу, а Криспине, дочери Виния, исполнить тот же долг перед отцом. Обе выкупили у солдат, более алчных, чем жестоких, дорогие им головы и соединили их с телами.
Пизону было всего тридцать один год, когда он погиб, оставив по себе славу более счастливую, чем его судьба. Пережив тяжкие несчастья в семье и лично, он обрел верховную власть через усыновление Гальбой, но потерял ее через четыре дня, ускорив лишь свою гибель. О Винии я сказал достаточно; добавлю лишь, что его завещание осталось неисполненным из-за огромного богатства, тогда как бедность Пизона позволила исполнить его последнюю волю.
Тело Гальбы долго лежало на площади, подвергаясь всевозможным надругательствам, без малейшего участия к нему. Наконец Гельвидий Приск, с позволения Оттона, передал его рабу Гальбы по имени Аргий, который похоронил его скромно в фамильных садах. Голова же, долго служившая забавой солдатской челяди, была куплена за сто золотых вольноотпущенником Патробия, желавшим совершить подлую месть ради успокоения манов своего патрона – вольноотпущенника Нерона, казненного Гальбой. Он издевался над ней у гробницы Патробия, и лишь на следующий день Аргий вернул ее, сжег и смешал пепел с прахом тела.
Так окончил жизнь Гальба, семидесяти трех лет, переживший при пяти императорах постоянный успех, счастливее под чужой властью, чем под собственной. Его род принадлежал к древнейшей знати Рима и владел огромным состоянием. Сам он обладал посредственным умом, скорее свободным от пороков, чем украшенным добродетелями. Хотя он избегал пороков, вредящих обществу, личные его недостатки позорят память о нем. Не чуждый славы, он не кичился ею. Чужое добро его не прельщало, свое берег, а казну расхищал. Друзья и вольноотпущенники управляли им. Если они были честны, его доверчивость не вредила репутации; если порочны – доводила его до презрения. Знатность рождения и трудности эпохи скрывали его слабости, выдавая слабоумие за мудрость. Он достойно исполнял должности, и все считали его выше частного лица, пока он им был; все признали бы его достойным власти, если б он не стал императором.
Отмечу, что Гальба – последний из императоров, принадлежавший к древней знати. Все его преемники были людьми новыми, чьи предки не значились в летописях республики. Четыре императора подряд за шестьдесят лет истребили знатные роды. Немногие уцелевшие скрывали опасный блеск происхождения в безвестности жизни.
Примечания:
[1] ТАЦИТ, «Истории», I, 4.
[2] ТАЦИТ, «Истории», I, 6.
[3] ТАЦИТ, «Истории», I, 48.
[4] ТАЦИТ, «Истории», I, 6.
[5] Я использую наш язык для ясности. В тексте стоит fœnus – деньги, отданные под проценты.
[6] ТАЦИТ, «Истории», I, 7.
[7] ТАЦИТ, «Истории», I, 7.
[8] Сто двадцать пять тысяч ливров.
[9] Семьдесят пять тысяч ливров.
[10] ТАЦИТ, «Истории», I, 7.
[11] ТАЦИТ, «Истории», I, 8.
[12] ТАЦИТ, «Истории», I, 10.
[13] Вероятно, через свою мать Скрибонию Пизон происходил от Помпея, чьё имя взял один из его братьев, женившийся на Антонии, дочери Клавдия, назвавшись Гн. Помпеем Магном. Генеалогию этого рода см. в примечаниях Рийкиуса к Тациту: «Истории», I, 14 и «Анналы», II, 27.
[14] Примеры такой практики нередки в римской истории. Один из них встречается у самнитов (см. «Историю Римской республики»).
[15] Двенадцать ливров десять су = 20 франков 45 сантимов, по данным г-на Летронна.
[16] Я адаптирую на современный лад звания optio и tesserarius, для которых сложно найти точные аналоги в нашей армии.
[17] ТАЦИТ, «Истории», I, 26.
[18] Римские солдаты облачались в полное вооружение только для боя. На страже они носили лишь меч и копьё, а одеждой служила тога (у Тацита: una cohors togata). Даже в лагере доспехи не надевались полностью, что видно из приказа Отона после речи открыть арсенал для вооружения солдат.
[19] О происхождении этого названия см. «Римскую историю» г-на Роллена.
[20] Сто двадцать.
§ II. Отон
Никогда лучше не проявлялось, чем в момент смерти Гальбы, как мало стоит доверять заверениям в преданности со стороны толпы, всегда готовой подчиниться сильнейшему. Перемена была столь внезапной и полной, что, как говорит Тацит [1], можно было подумать, будто перед нами другой сенат и другой римский народ. Все спешили в лагерь; каждый старался опередить других: они громко порицали Гальбу, хвалили решение солдат, целовали руку Отона. Чем притворнее были эти проявления, тем усерднее они старались прикрыть ложь видимостью искреннего рвения. Отон, со своей стороны, не отвергал никого из являвшихся: жестами и словами он успокаивал разгневанных и угрожающих солдат, проявляя мягкость, возможно, столь же лживую, как и те почести, что ему воздавали.