Жан-Батист Кревье – История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан (страница 8)

Однако все военные в Риме поддержали Отона [Othon]. Морской легион [légion de marine] ненавидел Гальбу за жестокость, проявленную им при въезде в город. Преторианцы отвергли и даже оскорбили трех трибунов, пытавшихся остановить их преступный замысел. Иллирийские солдаты, вместо того чтобы слушать Мария Цельса, направили на него оружие.

Народ казался преданным Гальбе. Толпа заполнила дворец, требуя тысячами криков смерти Отона и изгнания его сообщников, словно на арене или в театре они выпрашивали новое зрелище. Это была не истинная привязанность или уважение, ведь в тот же день они с тем же пылом станут выражать противоположные чувства: привычка льстить власть имущим, тщеславная показуха, любовь к шуму и треску.

Тем временем Гальба решал: укрыться во дворце или выйти к мятежникам. Винтий [Vinius] советовал первое: вооружить рабов, укрепить подступы и не рисковать. «Дайте злодеям время раскаяться, а добрым – собраться с мыслями, – говорил он. – Преступление спешит, добрые советы крепнут в раздумьях. Если решите выйти, вы всегда успеете, но вернуться, возможно, уже не сможете».

Другие настаивали на скорости, пока заговор не окреп. «Нашей активностью мы смутим Отона, чьи тайные и поспешные шаги выдают слабость. Он скрылся хитростью, предстал перед толпой, его не знавшей, и использует нашу медлительность, чтобы научиться играть роль императора. Ждать ли, пока он, собрав войска, захватит форум и взойдет на Капитолий на ваших глазах, цезарь, а вы, храбрый император с верными друзьями, заперты за замками, готовясь к осаде? Рабы – плохая опора, если охладить рвение народа, чей первый порыв негодования сильнее всего! Позорный путь – и самый ненадежный. Если суждено погибнуть – встретим опасность лицом. Это вызовет ненависть к Отону и принесет нам честь».

Так как Винтий решительно возражал против этого мнения, Лакон пришел в ярость и даже угрожал ему. Между ними царила острая ненависть, которую еще больше разжигал вольноотпущенник Ицел, и они упорно преследовали личные вражды в ущерб общественному благу. Гальба, обладавший благородством чувств и мужеством, недолго колебался, выбирая наиболее великодушный путь. Лишь предосторожности ради решили отправить Пизона заранее в преторианский лагерь, чтобы подготовить путь императору. Убеждали себя, что великое имя этого юного принца, недавняя милость усыновления и всеобщее мнение о его ненависти к Винию, которого все презирали, сделают его личность приятной солдатам.

Едва Пизон вышел, как распространилась весть, что Отон только что убит в лагере. Сначала это был лишь смутный слух; но вскоре, как бывает с важной ложью, нашлись свидетели происшествия, утверждавшие, что присутствовали при нем и видели своими глазами. Простой народ поверил: одни – потому что это было им приятно, другие – потому что не интересовались достаточно, чтобы проверить. Многие полагали, что эти слухи были посеяны не случайно, а исходили от тайных сторонников Отона, которые, смешавшись с толпой, намеренно распространили льстивый для Гальбы слух, чтобы выманить его из дворца.

Легковерие не только народа [1], но и множества сенаторов и римских всадников идеально послужило замыслам врагов Гальбы. Избавившись от страха и не считая нужным соблюдать меры, все наперебой предавались аплодисментам и неумеренным проявлениям радости. Ломали преграды дворца, врывались в покои: все желали показаться Гальбе, жалуясь, что честь отомстить за него была отнята у них солдатами. Самые шумные были как раз самыми трусливыми и, как показали события, готовыми отступить при первом признаке опасности: гордые и надменные на словах, храбрые языком; никто из них не имел и не мог иметь достоверных сведений, но все уверяли в факте, так что Гальба, обманутый всеобщим заблуждением, надел доспехи и сел в носилки. В этот момент солдат по имени Юлий Аттик встретил его и, показывая окровавленный меч, хвастался, что убил Отона. «Товарищ, – сказал Гальба, – кто приказал тебе это?» – слова, достойные государя, стремящегося обуздать военную вольность. Угрозы не могли сломить его, лесть – смягчить.

Положение дел было совсем иным, чем он себе представлял. Весь лагерь признавал Отона; рвение было так велико, что преторианцы, не довольствуясь защитой его своими телами, поставили его среди знамен на возвышении, где незадолго до того стояла золотая статуя Гальбы. Ни трибун, ни центурион не смели приблизиться: солдаты даже предупреждали остерегаться начальников. Воздух оглашался кликами и взаимными увещеваниями; это были не праздные крики бессильной лести, как у городской черни. Каждого прибывавшего солдата другие брали за руку, обнимали с оружием, подводили к Отону, диктовали слова присяги; то они поручали солдат императору, то императора – солдатам. Отон со своей стороны играл роль: кланялся, целовал, делал покорные жесты толпе, совершая всяческие низости, чтобы достичь власти. Особенно он истощался в обещаниях, повторяя не раз, что не претендует ни на что, кроме того, что оставят ему солдаты.

Узнав, что морской легион объявил себя за него, он начал верить в свои силы и, вместо того чтобы действовать как подкупщик, ищущий приверженцев, решил вести себя как глава партии, стоящий во главе многочисленного войска. Он созвал собрание солдат и произнес речь: «Дорогие товарищи, я не знаю, как мне здесь именоваться. Мне нельзя называться частным лицом после того, как вы назвали меня императором; ни императором, пока другой владеет империей. Ваше звание также будет неопределенным, пока сомневаются, имеете ли вы в лагере императора или врага римского народа. Слышите ли крики, требующие одновременно моей смерти и вашей казни? Так очевидно, что ваша судьба и моя неразрывно связаны, и мы можем погибнуть или победить только вместе. А Гальба, кроткий и милостивый, возможно, уже обещал то, чего от него требуют. Не стоит удивляться, после примера тысяч невинных, убитых по его приказу без чьих-либо просьб. Я содрогаюсь, вспоминая зловещее вступление Гальбы и варварскую жестокость, с которой он приказал казнить у городских ворот несчастных солдат, доверившихся его слову; единственный подвиг, которым он прославился. Ибо какие иные заслуги принес он империи, кроме убийств Фонтея Капита в Германии, Мацера в Африке, Цингония Варрона на пути, Петрония Турпилиана в городе, Нимфидия в вашем лагере? Какая провинция, какая армия не запятнаны кровью, пролитой насильно, или, как он говорит, не наказаны и исправлены? Ибо то, что у других преступление, он называет лекарством: жестокость для него – спасительная строгость; алчность – мудрая экономия; мучения и обиды, которые вы терпите, – поддержание дисциплины».

Еще прошло всего семь месяцев со смерти Нерона, а уже Икел награбил больше, чем когда-либо Ватиний, Поликлет и Гелий. Винний дал бы меньше простора своей распущенности и алчности, будь он самим императором; но, будучи лишь министром, он угнетал нас как подданных своей власти, не имея интереса щадить нас, ибо мы принадлежали другому. Одного дома этого человека хватит, чтобы выплатить вам вознаграждение, которое вам никогда не выдают, но ежедневно упрекают им. А чтобы лишить нас всякой надежды даже на преемника, Гальба вызвал из изгнания выдающегося мужа, избранного за наибольшее сходство с собой в мрачности и скупости. Вы видели, дорогие соратники, как боги яростной бурей явили свой гнев против этого несчастного усыновления. Сенат и римский народ чувствуют то же. Ждут, что ваша доблесть подаст сигл: именно вы – опора всех честных и славных замыслов; без вашей поддержки самые благородные начинания остаются бесплодными.

Речь не идет о войне или опасности для вас. Все войска в Риме соединят оружие с вашим. Лишь одна когорта, которая даже не регулярно вооружена [18], – не защита для Гальбы, а стража, удерживающая его, чтобы выдать нам. Как только эти солдаты увидят вас и я отдам приказ, останется лишь соревнование в рвении ко мне. Поспешим же! Всякая отсрочка вредит делу, которое хвалят лишь после успеха.

Закончив речь, Отон приказал открыть арсенал. Все схватили первые попавшиеся под руку доспехи без различия преторианцев, легионеров, местных или чужеземных солдат. Ни трибуны, ни центурионы не появлялись. Солдаты сами себе были начальниками, подстегиваемые яростью добрых – сильнейшим стимулом для злых.

В это время Пизон, посланный, как я сказал, Гальбой, приближался к лагерю преторианцев. Услышав шум и мятежные крики, он повернул назад, присоединившись к Гальбе, шедшему на форум. Тем временем Марий Цельс принес дурные вести от иллирийских войск. Гальба оказался в смятении: одни советовали вернуться во дворец, другие – занять Капитолий, многие – взойти на ораторскую трибуну. Большинство лишь отвергали предложения, и, как бывает в советах с печальным исходом, вспоминали прошлое, называя лучшими те решения, которые уже невозможно было исполнить.

Толпа на форуме бросала Гальбу из стороны в сторону, заставляя подчиняться ее движениям. Храмы, базилики – все было заполнено людьми, и все дышало скорбью. В многотысячной толпе не слышалось ни криков, ни слов – лишь испуганные лица, напряженное внимание к малейшему шуму, ни хаоса, ни покоя, а молчание страха и отчаяния.