Жан-Батист Кревье – История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан (страница 12)

Тревогу усугубили мнимые знамения, которые, как пишет Тацит, в грубые века замечали даже в мирное время, но ныне им не верят, разве что страх перед опасностью придает им вес. Настоящим бедствием стало внезапное наводнение Тибра. Вода прибыла с такой яростью, что снесла деревянный мост, разрушила набережные и затопила не только низкие районы, но и те, что обычно не страдали от паводков. Люди не успели спастись: многих унесло течением на улицах, еще больше – застигнуто в лавках и постелях. Погибло много зерна на затопленном рынке, что привело к голоду и безработице ремесленников. Вода, застоявшись, подмыла фундаменты зданий, которые рухнули после ее отступления. Суеверные умы увидели в этом дурное предзнаменование для Отона, готовившегося выступить против Вителлия: разлив перекрыл Марсово поле и Фламиниеву дорогу, лежавшие на его пути.

Отъезд Отона побуждает меня описать врага, с которым он сражался, и подробно изложить возвышение Вителлия до императора, а также события, приведшие его войска в Италию.

Если бы род императора Вителлия был столь же древен, как его имя в истории, его можно было бы причислить к знатнейшим семьям Рима. Ибо уже в год изгнания царей [6] известны два брата Вителлия, правда, не самые достойные – они были казнены как сообщники Тарквиниев, – но занимавшие высокое положение, будучи племянниками Коллатина и зятьями Брута. Удивляюсь, что те, кто, по словам Светония, пытался возвеличить происхождение этого дома, не воспользовались столь ярким и достоверным фактом, предпочтя мифы. Разве лишь потому, что родство с предателями и врагами отечества сочли позорным. Как бы то ни было, достоверная генеалогия императора Вителлия восходит лишь к его деду, П. Вителлию, римскому всаднику, управляющему Августа, отцу четырех сыновей. Двое из них прославились: П. Вителлий, друг и мститель за Германика, и Л. Вителлий, трижды консул и цензор, более известный низкопоклонством, чем заслугами. Последний имел двух сыновей: А. Вителлия, о котором пойдет речь, и Л. Вителлия, ставшего консулом в один год со старшим братом, как уже упоминалось.

А. Вителлий, один из самых недостойных подданных, опозоривших императорское величие, родился седьмого или, по другим данным, двадцать четвертого сентября второго года правления Тиберия. Последние годы детства и первые юности он провел на Капри – месте, чье название предвещало поведение, которое он там демонстрировал; и считалось, что милости Тиберия к его отцу – консулат и управление Сирией – были куплены ценой его бесчестия. Вся его жизнь соответствовала столь позорному началу: наиболее яркими чертами его характера были разврат всех видов и обжорство, доходившее до привычки вызывать рвоту, чтобы вновь испытать удовольствие от еды. Его имя открывало ему доступ ко двору; он понравился Калигуле как искусный возничий, а Клавдию – страстью к азартным играм. Эти же качества сделали его приятным Нерону; но особенно благосклонность последнего он заслужил услугой особого рода, вполне соответствовавшей вкусам принцепса. Нерон страстно желал выступить на сцене как музыкант, но остаток стыда удерживал его. Поддавшись настойчивым крикам народа, умолявшего его спеть, он даже покинул зрелище, словно пытаясь избежать назойливых просьб. Однако он вовсе не хотел, чтобы его приняли всерьез. Вителлий, руководивший играми, где разыгралась эта сцена, стал посредником зрителей, умолявших Нерона вернуться и уступить их мольбам. Нерон остался чрезвычайно доволен этой мягкой насильственной уловкой. Так Вителлий, последовательно любимый и обласканный тремя принцепсами, прошел путь магистратур, удостоился даже самых почетных жреческих должностей, сочетая все достоинства со всеми пороками.

Одного порока, однако, ему недоставало – алчности к грабежу. Африка не имела повода жаловаться на его притеснения за два года пребывания у власти – сначала как проконсула, затем как легата при брате. Но нищета, в которую его ввергли расточительность, наконец породила несправедливость: получив обязанность надзора за общественными зданиями, он заподозрили в краже храмовых даров и украшений, подменяя серебро оловом, а золото – позолоченной медью.

Однажды допущенная в его душу алчность довела его до жестокости против собственной крови. От первой жены, Петронии, с которой он развелся, у него был сын. Она, выйдя за Долабеллу, вскоре умерла, назначив сына наследником при условии, что отец, чью расточительность она знала, освободит его от своей власти [7]. Этой предосторожностью она хотела сохранить имущество сына, но навлекла на него гибель. Вителлий эмансипировал сына, но, вероятно, заставив его составить завещание в свою пользу, отравил его, распустив слух, что юноша покушался на его жизнь и, в ярости и стыде от разоблачения, сам принял яд, приготовленный для отцеубийства.

Презрение, которое Гальба питал к Вителлию, стало, как я упоминал, причиной, побудившей императора доверить ему важный пост командующего легионами Нижней Германии. Когда пришло время отправляться, у него не было средств на дорогу; чтобы раздобыть деньги, он заложил бриллиантовую серьгу своей матери Секстилии, женщины высоких достоинств. Кроме того, он сдал свой дом, выселив жену Галлерию и детей в чердачное помещение. Кредиторы, особенно жители Синуэссы и Формий, чьи общественные средства он присвоил, воспрепятствовали его отъезду, арестовав его имущество. Он вышел из затруднения высокомерием и насилием. Вольноотпущенник, которому он был должен, оказался настойчивее прочих; Вителлий возбудил против него уголовное дело, утверждая, что тот ударил его, и несчастный кредитор заплатил пятьдесят тысяч сестерциев [8], чтобы прекратить преследование. Этот пример запугал остальных, и Вителлий отправился. Он прибыл в лагерь около первого декабря года, предшествовавшего смерти Гальбы, и застал легионы в сильнейшем брожении, ждавшем лишь повода для открытого мятежа.

Эта армия гордилась победой над Виндексом. Слава и богатая добыча, добытые без труда и риска, подстрекали ее предпочесть опасности войны покою, надежду на награды – монотонной службе. Эти мотивы действовали тем сильнее, что солдаты долго несли тяготы неблагодарной службы в почти дикой стране под строгой дисциплиной, железной в мирное время, но ослабевавшей в гражданских распрях, дававших возможность менять сторону безнаказанно. Германские легионы составляли мощную силу. Но до последнего похода каждый солдат знал лишь свою когорту; легионы стояли раздельно, две армии оставались в пределах разных провинций. Собравшись против Виндекса, они испытали свои силы и слабость галлов; воодушевленные успехом, они жаждали новой войны и смут, видя в галлах уже не союзников, а побежденных врагов.

Народы Галлии по Рейну питали эту вражду; связанные с легионами общими интересами и чувствами, они подстрекали их против «сторонников Гальбы» – так они дерзко именовали участников лиги Виндекса. По их наущению солдаты, озлобленные против секванов, эдуев и других богатейших народов Галлии, мерили ненависть по богатству hopedанной добычи, мечтая о захвате городов, разорении земель, грабеже золота и серебра. Их алчность и высокомерие – обычные пороки сильнейших – разжигались гордостью галлов, которые издевались над армией, хвастаясь привилегиями и наградами от Гальбы.

К этим причинам смуты добавлялись зловещие слухи, распространяемые смутьянами, которым солдаты слепо верили. Говорили, что Гальба готовит децимацию легионов, увольнение храбрейших центурионов. Со всех сторон приходили дурные вести; из Рима доходило лишь то, что внушало отвращение и презрение к Гальбе. Эти впечатления, проходя через Лугдун – город, враждебный текущей власти из-за упорной верности Нерону, – искажались и отравлялись. Но самый обильный источник смутных, неосторожных, мятежных речей исходил из самой армии, волнуемой попеременной ненавистью, страхом и – при взгляде на свои силы – самоуверенной надменностью.

Виттеллий. В том настроении, в каком находились умы, полководец со знаменитым именем, рожденный от отца, трижды консула [1], достигший возраста, когда сила еще поддерживается и сопровождается зрелостью, ко всему этому – покладистый и расточительный, был воспринят как дар, ниспосланный с небес. Не замечали или даже превращали в похвалу низкие черты, которыми были полны все его поступки и которые он особенно проявлял в пути: ибо не было солдата, которого он не целовал бы в обе щеки; на постоялых дворах он непристойно сближался с слугами и конюхами; каждое утро не забывал спросить их, завтракали ли они, и из собственного желудка извлекал доказательство, что сам он не был голоден.

Однако следует признать, что в его поведении по прибытии в армию было нечто достойное похвалы. Он тщательно осмотрел зимние квартиры легионов. Мягкая и льстивая снисходительность не была единственной причиной, побудившей его стереть позорные записи, восстановить в чинах офицеров, лишенных их. Иногда он обращался и к справедливости, и к разуму. Особенно он возвысился, отстранившись от постыдной алчности своего предшественника Фонтея Капита, который продавал должности и взвешивал достоинство и недостоинство кандидатов на весах их денег.