Жаклин Сьюзан – Долина кукол (страница 99)

– Ты тоже неплохо сохранился, – сухо сказала она.

– Я часто думал о тебе, – сказал он. – Иногда, когда я особенно тосковал по тебе, я тешился безумными фантазиями. Внушал себе, что ты разжирела, что за твою юбку цепляются шесть-семь сопливых детишек. Тогда я, по крайней мере, мог вернуться к пишущей машинке.

Она засмеялась:

– Ах, Лайон, а я обычно представляла себе, что ты облысел.

После этого все пошло легко. Она рассказала ему о Дженнифер, старательно обходя правду. Ей почему-то казалось, что легенда Дженнифер должна остаться в неприкосновенности, что рак не должен коснуться ее прекрасного тела. Они поговорили о Нили. Генри рассказал ему кое-что о ней, но он никак не мог поверить, что такое могло произойти c той энергичной Нили, какой она ему запомнилась.

– Она так талантлива, – сказал он, – и невероятно популярна в Англии. По голливудским меркам ее картины были просто потрясающими. Хоть они ее всю обсыпали мишурой и облепили сахаром, она все равно проявила себя как настоящая актриса. Она выкарабкается?

У Энн затуманились глаза.

– Говорят, что у нее склонность к самоуничтожению и что такая болезнь, как у нее, никогда полностью не излечивается. Ее можно остановить c некоторой помощью. Нили может снова вернуться к работе. Но это стремление к самоуничтожению будет у нее всегда. Так, по крайней мере, утверждают врачи.

– Вероятно, именно поэтому у меня ничего по большому счету не вышло, – вздохнул он. – Иногда мне кажется, что все великие творцы немного c приветом. Я чересчур нормальный. Я засыпаю, как только голова касается подушки, никогда не пью сверх меры и никогда не принимаю даже аспирин.

– Тогда я, наверное, тоже второй сорт, – засмеялась она. – Может, я курю слишком много, но до сих пор больше одной не пью и, хотя никогда в этом не признаюсь, иногда засыпаю прямо посреди позднего сеанса.

– Нет, Энн, ты – первый сорт, – засмеялся в ответ Лайон. – Таких, как ты, больше нет. Честное слово. Поэтому у меня ничего серьезного ни c одной женщиной не получалось – ни одна не выдерживала сравнения c тобой.

За ужином они разговаривали о Нью-Йорке, о тех переменах, которые он заметил. По его рекомендации она впервые в жизни попробовала кофе по-ирландски и немедленно стала поклонницей этого напитка. Она все еще восхваляла его, когда Лайон неожиданно обратился к ней:

– Все осталось, Энн. Прямо сейчас хочу крепко-крепко обнять тебя. Чувство такое, словно мы ни на миг не расставались.

– Я хочу, чтоб ты меня обнял, Лайон, крепко-крепко.

– Договорились, – усмехнулся он. – Но по-моему, лучше сначала расплатиться и убраться отсюда к чертовой матери!

Это было бесподобно. Лежать рядом c ним, смотреть, как дым сигареты клубится в свете ночника… Никаких сомнений, колебаний не было – они слились в едином порыве любви и страсти. Удовлетворение было полным. Обнимая его, она внезапно поняла, как важно любить – важней, чем быть любимой. И она понимала, что ей предстоит принять решение. Лайон тоже любил ее – по-своему. Этого достаточно? Будет ли ей недоставать нежной, самозабвенной преданности Кевина, его готовности отдать за нее жизнь? С Лайоном ей придется каждую минуту быть начеку. Готова она ко всем превратностям такой любви?

Он протянул руку и погладил ее голую спину:

– Это было замечательно, Энн. Как и всегда.

– И мне тоже, Лайон, но только c тобой.

– Энн, есть ведь и Кевин Гилмор, – тихо сказал он. Он почувствовал, как она сжалась, и погладил ее по голове: – Милая, это всем известно. И все знают, что он хочет жениться на тебе. – Он помолчал. – Знаешь, я ведь не случайно пришел вчера на студию. Я заранее решил проведать Джерри Ричардсона. Хотел познакомиться c Кевином Гилмором и повидать тебя.

– А что мне, по-твоему, было делать? – отодвинулась от него Энн. – Сидеть все эти годы и молиться, чтобы ты вернулся? Лайон… ни письма ведь от тебя, ни слова… ничего.

– Тсс. – Он приложил ей палец к губам. – Конечно, я понимаю. Я так хотел написать тебе. Господи, сколько же писем я написал и так и не отправил – все моя чертова гордость. Я все говорил себе, что каждая новая книга принесет успех. И тогда я вернусь героем-победителем и увезу свою даму от любого, c кем она будет тогда. Но я не герой, и Кевин Гилмор – не просто «любой». Он хороший человек, Энн, и, насколько я слышал, без памяти в тебя влюблен.

Она молчала.

– Если бы у меня была сила воли, я бы c тобой после сегодняшнего никогда не встречался бы, – сказал он.

– Лайон! – В ее голосе был страх.

– Я сказал, если бы у меня была сила воли, – громко засмеялся он. – Но боюсь, что я этим никогда не отличался. А увидев тебя, растерял и последние остатки. – Потом он очень серьезно добавил: – Я буду здесь, Энн. Я твой, когда захочешь. Но это и все.

– О чем ты?

– После этих статей я возвращаюсь в Лондон. У меня в работе новая книга. Черновик уже закончен.

– А писать здесь ты не мог бы?

– Может быть. Но жить не мог бы, по крайней мере, жить так же хорошо. У меня хорошая квартира и дополнительный заработок за статьи. Это совсем другая жизнь, Энн, но она мне по вкусу. – Потом он добавил: – И зарабатываю я ровно столько, чтобы можно было долгими часами сидеть за машинкой и писать то, что я хочу писать. Это одинокая жизнь, но всегда есть надежда, что, может быть, именно эта книга и повернет все к лучшему. Я верю в свое писательство и в то, что я стараюсь делать, – и все это благодаря тебе. Из-за этого я потерял тебя – но по-другому, скорее всего, и быть не могло.

– Почему не могло? – упрямо спросила она. – Если бы я тогда в «Барбарисовом зале» не раскрывала свой болтливый рот, не настаивала, чтобы ты занялся литературой, ты мог бы стать крупнейшим импресарио в городе, у нас были бы дети и…

– И мы бы ненавидели друг друга. Нет, Энн, когда рвешься к успеху, для супружества места не остается. И точно так же ничего бы у нас не вышло, если бы ты покорно согласилась c этой дикой идеей поселиться в Лоренсвиле. Наверное, я просто создан для одиночества. Но я так рад, что мне представилась возможность вновь побыть c тобой. Когда я вернусь, я буду c любовью вспоминать каждую секунду, проведенную c тобой, и растягивать память о нашей встрече на долгие дождливые английские ночи.

Он притянул ее к себе, и вся ее боль испарилась в невероятном счастье – любить его.

Домой она пришла только на рассвете. Вставляя ключ в замок, она заметила полоску света.

– И как это тебе удалось так быстро освободиться? Утро ведь еще не настало. – В гостиной сидел Кевин и курил.

Она подошла и вырвала сигарету у него изо рта:

– Ты ведь не курил c самого сердечного приступа. Что ты хочешь доказать?

– Откуда столь трогательная забота о моем здоровье? – ухмыльнулся он. – Похоже, после вчерашнего у меня особых надежд на будущее не осталось.

– Кевин, зачем ты пришел?

– Потому что я знал, что ты c ним. Расскажи-ка, как вы там. Раскрепостил он тебя? На люстрах качались?

– Прекрати! Тебе вредно так себя вести. Давай, хочешь оставаться – ложись в постель.

– Ты со мной ляжешь? – Он смотрел, как она напряглась. – Если ляжешь – будешь «подстилкой». Так, кажется, таких женщин называют. Ну так как, ляжешь?

– Кевин… мы ведь не занимались сексом c тех самых пор, как у тебя был приступ. Дело не в том, что я была против, просто я думала о твоем здоровье и…

– И о возрасте. Давай уж договаривай.

– Что бы там ни было ночью – это касается только Лайона и меня. К моим чувствам к тебе это никакого отношения не имеет.

– Как прикажете это понимать? Предоставим Лайону роль жеребца, а мне – престарелого и верного слуги?

– Ты мой друг, ты часть моей жизни, я люблю тебя – очень. А Лайон – это нечто… совсем другое.

– Ну нет, так я не согласен. Придется тебе сделать выбор.

– Ладно, Кевин, – устало сказала она. – Если ты меня вынуждаешь…

Он схватил ее:

– Нет! Нет! Энн, не бросай меня!

Он зарыдал. Она хотела высвободиться, но вместо этого принялась гладить его по голове. Так ужасно было видеть, как человек разваливается прямо на глазах. Она ли в этом виновата, или все дело тут в его слабом здоровье и возрасте?

– Кевин, я тебя не брошу.

– Но будешь продолжать встречаться c ним? И ты думаешь, что я буду это терпеть? Зная, что ты приходишь ко мне прямо из его объятий?

– Кевин… – Она старалась подобрать нужные слова. – Мы оба знаем, что я была c Лайоном. Но он скоро поедет домой. И он знает о тебе. Он даже сказал, что ты замечательный человек.

– Это в нем его английская натура говорит. Ты не знала? Все англичане – извращенцы. Он, должно быть, особую прелесть извлекал из того, что ты спишь не только c ним.

Она покорно вздохнула. Это говорил не Кевин. Это говорил его истерический страх.

– Кевин, я остаюсь c тобой.

– Почему? Он что – не хочет тебя?

Она развернулась, пошла в спальню и стала раздеваться. Это было невероятно. История повторялась. Кевин вдруг стал похож на Аллена Купера – то же тупое выражение лица, та же инфантильная ярость. А на заднем плане снова был отстраненный Лайон, – Лайон, который ничего не требовал и ничего не обещал, в то время как она буквально разрывалась пополам. И действительно – так ли уж многим она обязана Кевину? Отношения c ним были не столь уж захватывающими – и тем не менее она ни разу за все это время не давала ему повода к ревности или тревоге. А возможностей-то было много. За ней ухаживали мужчины и помоложе и попривлекательней Кевина – и всех их она решительно отвергала. Она дала ему четырнадцать лет счастья – разве это не должно уравновесить все ее обязательства перед ним? И все же она была нужна Кевину. Он всю ночь просидел здесь и все курил. Она знает, каково это – сидеть и ждать кого-то. Внезапно на нее нахлынула волна нежности и жалости к Кевину. Господи, каким стариком он выглядит, каким уязвимым. Как же можно причинить ему боль?