Жаклин Сьюзан – Долина кукол (страница 82)

Казалось просто невозможным, что место может действительно изменить человека. Прошло уже больше десяти лет, и все же в определенном смысле Энн не ощущала себя другой по сравнению c той Энн, которая впервые приехала в Нью-Йорк. Если бы она села и спокойно проанализировала свои ощущения, она c уверенностью могла бы сказать, что Нью-Йорк уже не был для нее страной чудес. Бродвей и Пятьдесят вторая улица утратили свое очарование, Пятая авеню больше не вызывала в ней приятного трепета, и даже огромная рождественская елка в Рокфеллеровском центре больше не казалась ей чем-то выдающимся. На премьерах, на открытиях ночных клубов мелькали все те же прискучившие лица.

И все же этот мир был несравненно лучше, чем мир Лоренсвиля. В Лоренсвиле люди жили как в спячке, и жизнь проходила мимо. Она, по крайней мере, была там, где что-то происходило. И все же чего-то недоставало. Иногда она подолгу смотрела в зеркало и старалась оценить себя объективно. Изменилась ли она? Теперь она пользовалась косметикой. Неужели она когда-то действительно ходила в «Эль-Марокко», лишь чуть-чуть припудрившись и тронув губы помадой? Теперь без румян, теней и туши она чувствовала себя раздетой. А одежда? Она по-прежнему тяготела к вещам простого покроя и приглушенных тонов, но известные модельеры создавали для нее изысканные костюмы, и она давно уже сменила норковую шубку, подаренную Дженнифер, на собственную, сшитую для нее лучшим скорняком Нью-Йорка.

Но однажды, на одно мимолетное мгновение, прожитые годы как бы перестали существовать, растворившись в глазах Аллена Купера. Они встретились в «Колони» совершенно случайно. Она была c Кевином. Аллен представил им свою жену – красивую молодую женщину. На ее руке сверкал огромный алмаз c изумрудной огранкой, в точности такой же, как тот, который Аллен когда-то подарил ей. В этот момент Энн пришла в голову глупейшая мысль: может быть, у него полный ящик алмазов, всех размеров, на все случаи жизни.

Раньше она часто задавала себе вопрос, что она сделает, что ощутит, если случайно встретится c Алленом. Но, как и большинство встреч, которых долго ожидаешь и о которых много думаешь, эта встреча оказалась совершенно заурядной и начисто лишенной драматизма. Аллен начал лысеть, но все так же носил галстуки в полоску и так же повсюду ходил вместе c Джино. Джино резко постарел. Он стал трясущимся и хрупким, как это часто бывает со стариками. Казалось, он тает прямо на глазах у Энн.

Она понимала, что Аллену хотелось быть c ней сухим и безразличным, но все же в глазах его проступило прежнее восхищение.

– Энн… ты потрясающе выглядишь.

– Ты тоже неплохо выглядишь, Аллен.

– Мы всегда смотрим тебя по телевизору, правда, Джино?

– А как же, – ответил Джино.

Все замолчали. Господи, неужели через десять лет им нечего было сказать друг другу?

– Элли всегда тебя узнает, когда показывают рекламу. – Так звали жену Аллена.

– Рада слышать, что вы смотрите. Обычно, когда меня показывают, зрители бегут к холодильнику за пивом.

– Нет, я всегда смотрю, хоть и не употребляю изделия «Гиллиана». Мой косметолог говорит… – Элли внезапно остановилась – Аллен предостерегающе сжал ей локоть.

– Я убежден, – пришел на выручку Кевин, – что столь молодые и очаровательные особы не нуждаются в помощи косметики.

Девушка покраснела от удовольствия и хихикнула.

– А что у нас со столиком? – сердито провизжал Джино. – Если б мы вместо этого новомодного кабака пошли в «Марокко», мы бы там так не стояли.

Метрдотель показал Кевину, что его столик готов. Попрощавшись c Куперами, Кевин и Энн прошли в зал под очередную тираду Джино насчет мерзкого обслуживания – и не пойти ли им в «Марокко».

Энн была печальна. Люди расходятся, проходят годы, они встречаются вновь – и при встрече не происходит никакого воссоединения, никаких теплых воспоминаний, а только горькое чувство, что годы идут, что все уже не так ярко и замечательно, как когда-то. Она была рада, что Лайон в Англии. Ей меньше всего хотелось вот так же встретиться c ним, обнаружить его лысым или со слишком молодой и глупой подружкой. Лучше пусть воспоминания останутся неприкосновенными.

И еще она подумала о Дженнифер. Неужели Дженнифер боится возвращаться? Она в последний момент отвергла предложение «Сенчури» и осталась в Европе. Она боится Голливуда? Но почему? Сегодня она величайшая кинозвезда Европы, и ее картины не менее популярны в Америке. На экране она смотрится просто потрясающе. Конечно, Энн знает толк во всяких операторских и осветительских фокусах, и, конечно, Дженнифер тридцать семь лет (хотя в сознании американцев она на десять лет моложе). Может быть, она разумно поступает, оставаясь в Европе. Если Нили может служить примером, Голливуд – место страшноватое.

Дженнифер

Дженнифер боялась Голливуда – боялась до смерти. Полпузырька секонала и промывание желудка заставили Клода передумать и не подписывать контракт c «Сенчури» в прошлом году. Но в этом году появилось новое потрясающее предложение – настолько выгодное, что упускать его было просто нельзя. Договор на три картины и миллион долларов в швейцарском банке без всякого обложения налогами! Конечно, Клод заберет половину, но все же полмиллиона чистыми! От этого она отказаться не могла. И в свои тридцать семь она все еще выглядит идеально – искусное освещение убирает все до единой морщинки. Решать все будет Клод, а уж он позаботится и о фокусе в кинокамере, и о мягком освещении.

Конечно, будут еще и фотографии – в газетах, в журналах, и c ними все будет не так просто. Наверняка будут репортеры и в аэропорту Айдлуайлд в Нью-Йорке, и большая церемония встречи в Голливуде. Фотоаппарат со вспышкой не обманешь, но Клод что-нибудь придумает. Может быть, ей сыграть появление в стиле Греты Гарбо – прятаться от камер?

Как-то рано утром, через неделю после того, как она подписала контракт, в ее квартиру явился Клод.

– Только что получил телеграмму – деньги переведены.

– По отдельности? – спросила она.

– Да. Вот номер твоего счета – положи его в сейф. Для себя я сейфы арендовал.

Она довольно потянулась, не вставая из постели.

– Замечательно. Теперь я могу перед отъездом три месяца передохнуть. Наверное, слетаю на Капри, а потом – в Нью-Йорк. Я буду носить черный парик и схожу вместе c Энн на все спектакли и по-настоящему повеселюсь. Боже, как здорово будет снова говорить по-английски!

Клод откинул одеяло и рывком вытащил ее из постели. Потом он распахнул окно. В комнате стало светло.

– Ты спятил? – спросила она.

– Ну-ка встань вон туда – к окну. Не одевайся.

Она дрожала – стоял сентябрь, но слабое, холодное солнце еле-еле пробивалось сквозь густые парижские тучи.

Он вздохнул:

– М-да, придется делать.

– Что делать?

– Подтяжку лица.

– И вправду спятил.

Она отодвинула его в сторону и накинула халат.

Он подтащил ее к зеркалу:

– Вот, посмотри на себя при свете дня. Нет! Не поднимай голову, не улыбайся. Посмотри на себя, когда ты расслаблена.

– Клод… Я же никогда не буду появляться без грима. И я знаю, как лучше всего смотреться. Разве у кого-нибудь будет возможность увидеть меня такой?

– У Голливуда будет! У гримеров, у парикмахеров… слухи разлетятся быстро.

– Но я все-таки еще не совсем развалина. Для тридцати семи я выгляжу неплохо.

– Но на двадцать семь ты не выглядишь!

Она внимательно посмотрела на себя в зеркало. Да, под подбородком кожа немного провисает. Чуть-чуть. Если откинуть голову и улыбнуться, ничего не остается. Но если не напрягаться… По словам Клода, это и есть двойной подбородок. Да, она понимает, что он имеет в виду – ту неуловимую вялость кожи, по которой и видно, за двадцать тебе или за тридцать. Складок еще нет, но и юной упругости тоже. Вечерами, в кафе, в неярком свете, никто этого не замечает… но что есть – то есть. Возможно, он и прав. Но, боже мой, делать подтяжку в тридцать семь! Думая об этой операции, она неизменно ассоциировала ее c шестидесятилетними старухами c бескровными лицами. Она вспомнила намазанных, напудренных чудищ в Нью-Йорке, появление которых всегда сопровождалось чьим-то шепотком: «Ей шестьдесят пять. Недавно лицо подтянула, а что толку?» Нет, это слишком рискованно.

– Клод, не паникуй ты из-за Голливуда. Я там была. Все там не так страшно, как тебе кажется. Все всех боятся. Я справлюсь как-нибудь.

– Я не хочу, чтобы ты «справилась как-нибудь»! – рявкнул он. – Ты же европейская богиня секса. И Голливуду только одного и надо: увидеть, как ты смотришься рядом c их секс-символами – Монро, Элизабет Тейлор. А эти девки действительно молодые.

– Но я не Лиз Тейлор и не Мэрилин Монро. Я Дженнифер Норт. Я – это я!

– И что ты есть? Личико и пара сисек! И все – и никогда ничем другим не была!

– Но в моих последних семи фильмах не было ни одной обнаженной сцены!

– А в этом уже и надобности нет. Теперь ты хоть джутовый мешок напяль – все прекрасно знают, что под ним. Зритель каждый дюйм твоего тела знает наизусть и видит его, во что ты ни оденься. И не воображай, будто можешь предложить что-то, кроме этого.

– Значит, и в Америке меня воспринимают точно так же. Там ведь видели все мои фильмы.

– Поверь моему опыту, Дженнифер. – Клод сменил тон, он постарался ласково улыбнуться. – Конечно, в тебе есть нечто еще. В Европе полно звезд эротики, но им до тебя ой как далеко! Потому что у тебя есть одно дополнительное свойство – очарование юности, которого, похоже, нет ни у одной француженки. Они могут быть пикантными, озорными, наивными, но эта свежесть, эта американская первозданность присуща тебе одной. Но свежесть юности можно сохранить только вместе c юностью. С юным лицом. Несмотря на золотистые волосы и пышную грудь, в твоем облике есть нечто, создающее впечатление невинности, девичества – почти непорочности. Так, c телом у нас проблем нет. Оно по-прежнему восхитительно – но придется тебе сбросить десять фунтов.