Жаклин Сьюзан – Долина кукол (страница 72)
– Вот что у меня есть, – сказала она, передавая ему банку. – Лучшее пойло в городе, да только мне в нем отказано. От него толстеют. У меня и бассейн есть, только пользоваться им нельзя – мне запретили загорать. Плохо смотрится на цветной пленке. У меня два шкафа битком набиты нарядами, а носить их некогда, да и некуда, потому что каждый вечер я должна торчать дома и учить текст к завтрашнему дню. Джон… – Она опустилась на колени и села возле его ног. – Как же это все вышло-то?
Он погладил ее по голове:
– Просто ты слишком стремительно взлетела.
– Нет, дело не в этом. Всю свою жизнь я играла в водевилях. Я ведь не какая-нибудь победительница конкурса красоты, и меня на студии не нужно было учить ходить, разговаривать, играть. Со мной заключили контракт, потому что у меня есть талант. Но конечно, кое-чему меня все-таки учили. Я стала лучше танцевать, восполнила кое-какие пробелы в чтении – прочла все книги, которые мне рекомендовал Босс. В общем, повысила квалификацию. Теперь я уже не выгляжу дурой, давая интервью. Но все же я пришла сюда благодаря таланту. Мне двадцать пять, а чувствую я себя так, будто мне все девяносто. И потеряла двух мужей. И все, что я в жизни знаю, – это бесконечное зазубривание слов, песен, танцевальных па, сон на таблетках, бодрствование – тоже на таблетках… Но ведь есть же в жизни что-то еще?
– В водевильной труппе тебе лучше было?
– Нет, и я ненавижу тех, кто утверждает, что ему куда как весело было жить впроголодь. Все это такое дерьмо. Однодневные гастроли, нетопленые поезда, тупая публика. Но было в той жизни что-то, что держало на плаву, вселяло энергию, – надежда была. Все было настолько мерзко, что как-то само собой верилось, что со временем все изменится. И была мечта о большом успехе, об устроенной жизни, о том, как все будет замечательно, когда и тебе наконец перепадет кусочек счастья. И эта надежда заставляла мириться c жизнью, верить в то, что не все так уж безотрадно. Но теперь сижу вот тут и думаю: «Боже ж ты мой… вот она и настала, новая жизнь… настала…» – и тошно становится. А дальше что?
– У тебя дети, Нили. Сейчас вся твоя жизнь в работе, она занимает у тебя все время. Но ты еще найдешь себе хорошего парня – и тогда тебе, может статься, придется выбирать между его любовью и любовью публики. А отказаться от славы ради одного-единственного мужчины не так-то просто. Особенно от такой славы, как у тебя. Тебе придется все взвесить и решить для себя, сможет ли все то, что дает тебе твой талант, заменить тебе личное счастье.
– Не сможет. Все это мне не в радость. То есть я хочу сказать, а что этот Богом дарованный талант дал лично мне? Ведь я все отдаю другим. А мне что остается? У меня есть талант, но все мои сокровища мне приходится постоянно раздавать – и я остаюсь ни c чем. Батюшки, разве это не бред? Вот погоди, интересно, что на это скажет доктор Митчел.
– Твой психоаналитик?
Она кивнула.
– На самом деле он мне совсем не нужен. И это еще один бред. Он, вообще-то, консультировал Теда. Представляешь? Это я-то – самая здравомыслящая баба на свете – дошла до того, что лечусь у психиатра. Я впервые обратилась к нему за советом, когда c Тедом произошло нечто ужасное, и вот, пожалуйста, теперь я, чуть что, мчусь к нему за советом. Вначале мы все говорили о Теде – но потом он стал выспрашивать меня о моем прошлом, как будто я виновата, что у Теда не все в порядке. Но я все ходила к нему – и узнала много интересного о себе. Знаешь, Джон, я ведь была лишена материнской любви. И поэтому, как он считает, для меня было чрезвычайно важно стать звездой – мне нужна любовь публики.
– Какая чушь! – Джон рассердился. – Послушай-ка, уйма звезд упивается любовью публики, хотя у них было вполне благополучное детство. Ты звезда потому, что у тебя талант, а не потому, что тебе недоставало материнской любви. Осточертели мне эти шарлатаны, которые во всех бедах мира винят плохих мамаш. Если твоя старуха рано коньки отбросила – она что, сделала это специально, чтоб навредить тебе? Знаешь, Нили, брось ты ходить к этому психоаналитику – тебе же лучше будет. Ты всем обязана только себе самой.
– Но я и вправду неврастеничка, Джон. Я выяснила, что страдаю всеми формами невроза.
– Ну и что? Может, именно поэтому ты и звезда. И если он излечит твои неврозы, ты вполне на этом можешь кончиться и как актриса. У меня тоже есть свои завихрения, но я не собираюсь каждый раз выкладывать по двадцать пять долларов за то, что какой-то шарлатан станет мне внушать, что папаша плохо со мной обходился, а мамаша недостаточно любила. Даже если это и так, то что теперь c этим поделать? Отправиться в Миннесоту и начистить родителю чайник? Ему уже восемьдесят лет. Или найти какую-нибудь седовласую лахудру, которая будет гладить меня по головке и поить из рожка? Слушай, что было – то прошло, а жить надо настоящим и будущим.
Она вздохнула:
– Послушать тебя, так все очень просто. Но когда всю ночь сидишь одна – господи, ночью-то самый кошмар! – и знаешь, что есть на свете человек, c которым можно обо всем поговорить… Понимаешь, Джон, у врача нет никаких скрытых мотивов. У него одна задача – помочь тебе. И он единственный, кому я могу полностью довериться.
Режиссер встал.
– Ну хорошо, топай к нему. Но вот что, Нили. Сделай одолжение, забудь о костюмах. Давай отснимем завтра сцену в ночном клубе. Выучи слова. Нужно сдать картину к сроку.
Она прищурила глаза:
– О, так вот к чему ты вел все время. Пытался меня расслабить – а потом прикончить одним ударом.
Он стукнул кулаком по стеклу на столе:
– Ну что ж, ты, по всей вероятности, права – тебе действительно нужен психиатр, неужели это работа тебя такой сделала? Ты ко всем относишься подозрительно? Пойми, я говорил c тобой по душам, потому что мне не все равно – потому что не хочу видеть, как ты со своим талантом пропадаешь ни за грош.
– Интересно, как это – пропадаю ни за грош? Потому что не желаю носить эти паршивые костюмы?
– Нет, потому что, если ты и дальше будешь делать убыточные фильмы, никакой талант тебя не спасет.
– Да я делаю самые большие сборы! И в этом году все опросы показали, что я иду на первом месте.
– Нили, когда акционеры считают деньги, им плевать на очереди в кинотеатрах и на опросы зрителей в журналах. На кой черт им делать фильм, даже самый популярный, если он не оправдывает вложенных в него денег?
– Я в это не верю, – упрямилась она. – Просто на них телевидение страху нагнало, и они хотят, чтобы мои фильмы кормили целую студию. Ну конечно… я, значит, буду вкалывать как сумасшедшая, а Босс будет спокойненько отлеживаться в своем палаццо или трахаться в загородном домике со статисточками? Кто, в конце концов, все это оплачивает? Только я и мой талант.
– Нили, в прошлом году три фильма без звезд и c небольшой сметой принесли студии больше доходов, чем две твои последние картины. Один из тех фильмов стоил восемьсот тысяч – а сбор от него был около четырех миллионов. Спроси своих агентов, и они подтвердят, что твои картины убыточны.
– С какой стати я буду им доверять? Они дуют в одну дуду со студией. Им же надо пристраивать и других актеров, так что они всегда будут подыгрывать тем, кто дает работу.
– Тогда поверь мне. Хотя бы постарайся…
– Ну, допустим, я тебе верю. Это значит, что завтра я должна явиться на площадку в этом балахоне, похожая на огородное пугало?
– Нили, да ты в том костюме великолепна.
– Нет, отвратительна. – Она налила себе еще виски.
– Нет, просто тебе нужны костюмы от Касабланки, а всех прочих костюмеров ты c ходу отвергаешь. Но Тед уже не станет делать тебе костюмы.
– Это неправда. – Она всхлипнула, утерла ладонью глаза. – Теперь ты заговорил, как доктор Митчел.
– Да? Ты доверяешь ему, а он, очевидно, говорил тебе то же самое.
Она улыбнулась:
– Ладно, может, ты и прав.
– Вот умница. Так придешь завтра на площадку?
Она кивнула. Он поцеловал ее в щеку и вышел из комнаты.
Она осталась и налила себе еще виски. Было почти шесть. А она еще днем позвонила доктору Митчелу и договорилась встретиться c ним в девять. Значит, она пробудет у него до десяти, до дому доберется не раньше одиннадцати, а спать ляжет не раньше двенадцати. А еще надо выучить слова песни, которую она поет в завтрашней сцене… Она позвонила врачу, отменила встречу и отправилась домой.
Она сидела в постели, перед ней на подносе был ужин. Она пыталась выучить текст. И зачем она только так напилась сегодня? Голова совсем не работает. Может, лучше поспать? Ну конечно. В девять улечься, а в пять встать. С пяти до семи у нее вполне хватит времени, чтобы выучить слова. За восемь часов она выспится и отдохнет как следует.
Она отослала ужин назад, на кухню, так и не притронувшись к нему. Сегодня утром весы показали сто три фунта. Да и куколки на голодный желудок лучше действуют. Она выпила две красненьких и одну желтенькую, потом еще запила полстаканом виски. На нее напала чудесная расслабленная дремота. Потягивая виски, она ждала, когда наконец лекарство подействует полностью, когда тело станет совершенно бесчувственным и она заснет. Но сон все не приходил, только дремота. А этого было мало. Она еще могла думать – а думать она могла только об одном, о своем одиночестве. И еще о Теде и той его девке. А у нее не было никого. Она была одинока, так же одинока, как и тогда, когда выступала в трио «Гаучерос» c Чарли и Диком, жила в номерах незнакомых отелей – и никому до нее не было дела.