Почему Арабель солгала мне о том, что эту комнату ликвидировали во время ремонта?
Внезапно мой взгляд снова падает на книжный шкаф. На верхней полке стоит маленькая корзинка из ротанга, которую я никогда раньше не видела. А к самому шкафу прислонено что-то, завернутое в коричневую оберточную бумагу. Что-то плоское и квадратное. Картина! Без сомнения.
Я протягиваю руку к свертку и с удивлением обнаруживаю, что к внешней стороне что-то приклеено. Повернув упаковку, я вижу конверт из дорогого картона. На нем написано: «Джейд от Серафины».
Я переворачиваю конверт обратной стороной. Клапан открыт. Это кажется мне странным.
Бабушка никогда не оставляла клапан незапечатанным. Ты хочешь знать, открывал ли кто-нибудь твое письмо, Дарси? Ты хочешь уберечь себя от любопытных глаз?
Раньше я смеялась над этим, как над паранойей пожилых людей. Теперь я понимаю, что она имела в виду. Я – любопытные глаза. И когда я рассматриваю застывшую пленку на конверте, я понимаю, что до меня были и другие. Конечно, мне интересно, чьи именно.
Я на мгновение откладываю письмо в сторону и снимаю оберточную бумагу с картины, удивляясь, увидев холст с цветами на выцветшем черном фоне, который висел в одной из ванных комнат, если я правильно помню. Кажется, в комнате Арабель.
Рассказ о принадлежностях для реставрации у Викс продолжает крутиться у меня в голове. Возможно, это тот самый Ван Гог? Принадлежавший Джейд, тот, которого, по ее мнению, мои бабушка и дедушка, украли у ее семьи? Мне этот аспект ее истории казался немного натянутым. С ожерельем все было предельно ясно, бабушка часто надевала его, и Джейд показала мне набросок, сделанный ее отцом, на котором была изображена его идеальная копия. Но картина походила на призрак. Если бы у моих бабушки и дедушки был Ван Гог, разве они не выставили бы его? Или, в конце концов, продали через какого-нибудь подпольного, нелегального дилера, которых, должно быть, великое множество? Или, если они чувствовали себя проклятыми из-за нее, то, возможно, сожгли бы к черту.
Если это Ван Гог, то с картины капает кровь. Но это должен быть именно он, потому что иначе зачем ему стоять здесь, прислоненным к книжному шкафу, в сопровождении записки для Джейд?
Очевидно, Grand-mère написала эту записку перед смертью. Но зачем она это сделала, когда могла просто лично отдать картину Джейд?
Неужели Джейд убила Grand-mère? Я снова возвращаюсь к этому вопросу. Убийства совершают и по гораздо меньшим мотивам. И Джейд, я знаю, очень переживала после нападения на Лакса. В конечном счете детей, ответственных за это, отстранили от занятий, но, как заметила Джейд: «Проблема антисемитизма не будет решена наказанием двоих счастливо отделавшихся детей, играющих в видеоигры в своих спальнях вместо занятий в школе».
Что же тогда поможет ее решить? Убийство моей бабушки?
На мгновение меня охватывает этическая дилемма – оставить письмо бабушки для моей подруги или сначала прочитать его самой.
Черт возьми, конечно, я собираюсь прочесть!
Я разворачиваю лист бумаги, мой взгляд ненадолго задерживается на гербе. Иногда мне кажется, что, если я увижу в своей жизни еще одного льва, еще одну корону, меня стошнит.
Я начинаю читать написанный идеальным почерком текст, и сердце подступает к горлу.
Дорогая Джейд!
Если ты читаешь это, значит, я мертва. Скорее всего, убита.
Это может прозвучать драматично, но мне страшно. Действительно очень страшно. Хотя это не имеет значения, мое письмо о другом.
Я пригласила тебя сюда, в шато, с определенной целью. Тебя и твоих подруг. Я намеревалась рассказать свою версию истории, которую, как тебе кажется, ты знаешь досконально. И я хотела отдать тебе картину, которая принадлежит твоей семье.
Пожалуйста, знай, что я хотела сделать это лично. Я не трушу, по крайней мере, не на данном этапе жизни. И все еще надеюсь, что смогу сделать задуманное, посмотреть тебе в глаза, рассказывая ужасные вещи. Позволить тебе заглянуть в мои. Но это письмо – надежный способ. Если меня не станет, я не хочу, чтобы моя история умерла вместе со мной. Мне нужно, чтобы ты ее узнала.
Давай покончим с этим, согласна?
Я не знаю, как именно ты оказалась в моем шато с моей внучкой. Подружились ли вы до или после того, как ты узнала, кто она? На данный момент это не столь важно, не так ли? Каким-то образом, когда ты вошла в дверь, я поняла, что это предначертано.
Я всегда ждала тебя. Твоего отца или тебя. Это чистая правда.
Я сразу узнала тебя. У тебя глаза твоего отца. Такие странные, такие разные. Глаза, отличающиеся цветом. Глаза, которые заглядывают тебе в душу. Что ж, я всегда это чувствовала. Я поняла это сразу, как только увидела тебя.
Ты ведь захочешь узнать мою версию истории, не так ли? Если мы встретимся лицом к лицу, а я надеюсь, что так и будет, существует вероятность, что ты откажешься выслушивать мою точку зрения. Потому что посчитаешь, что она не соответствует действительности. Но я верю, что этого не произойдет, что ты, как и я, ждала этой расплаты всю свою жизнь.
Я видела, как ты смотришь на меня. Возможно, ты считаешь меня глупой старухой, не способной это понять, не способной заметить.
Но я знаю, что такое ненависть. Поверь мне, ma chérie, это так.
В ноябре 1942 года немцы оккупировали юг Франции, но здесь, у нас, все еще хозяйничали итальянцы. Или мы пребывали в иллюзии по этому поводу. Однако, когда немцы взяли под свой контроль и эту зону, Ренье сообщил мне, что к нам в комнату под лестницей приедет еврейская семья.
Я была удивлена, так как не знала о существовании этой комнаты. Тогда он показал мне маленькое ветхое помещение, неподходящее для скота, не говоря уже о людях. Я спросила его, где эти люди будут спать? Он отмахнулся, сказав, что они принесут одеяла.
«Нет, – возразила я, с трудом веря, что он предлагает это с чистой совестью. – Ты должен дать им матрас».
Я никогда так не разговаривала со своим мужем. И почти испытала ужас, полагая, что он просто влепит мне пощечину. К счастью, он этого не сделал, не тогда. Он улыбнулся, будто я была женщиной с благотворительными наклонностями по отношению к уличным кошкам.
Итак, ma chérie.
Я сразу поняла, что родители Ренье решили приютить еврейскую семью не из акта милосердия. И вскоре открылась истинная причина этого поступка – ожерелье и неизвестная картина Винсента Ван Гога.
За завтраком мать Ренье была просто в восторге. По ее словам, евреи расположились в тайной комнате, а картина была спрятана в кабинете отца Ренье. Муж показал мне ее. Это было захватывающе. «Звездная ночь», но еще более фантастическая. Я была художницей, или, по крайней мере, воображала себя таковой. Я была художницей, но родилась в то время, когда единственным моим предназначением было стать матерью. Я понимала свое место. Но все же женщина не может избавиться от своей страсти, как бы она ни старалась.
У меня был строгий приказ ни с кем не обсуждать картину. При этом, шею моей свекрови обвило новое бриллиантовое ожерелье. Бриллианты, по-видимому, не нужно было скрывать. Семья Демаржеласс, безусловно, была достаточно богата, чтобы позволить себе подобные украшения, пусть даже отец Ренье был слишком скаредным, чтобы покупать их. Помню, я подумала, что это невероятно жестоко – носить драгоценности преследуемой женщины. Я старалась не смотреть на ожерелье. Как могла Maman спокойно надеть то, что принадлежит другим людям? Людям, которые заперты в темной, сырой комнате, прячась от ужасной судьбы?
Но я только что вышла замуж и все еще ходила на цыпочках. Моя свекровь была суровой, строгой, требовательной женщиной. Она повелевала – и все слушались. Ее муж был тише воды. Я считала его добрым. Он не был главой семьи, эта роль принадлежала Maman. Она поручила мне приносить еду и воду евреям. Горничные не должны были знать о них. Никто не должен был знать.
Наша репутация – это все, сказала она мне. Наше доброе имя имеет первостепенное значение.
У меня была вся моя жизнь, чтобы поразмыслить, и вот к чему я пришла. Она думала, что она выше закона. Выше немцев, по крайней мере, на некоторое время. Она любила деньги. Она любила вещи. Она любила их больше, чем своего сына или мужа и точно больше, чем меня.
Возможно, Джейд, дорогая, ты думаешь, что я описываю себя? Я знаю, ты невысокого мнения обо мне, и ясно понимаю почему. Но я совсем не похожа на свою свекровь. Может быть, убедив себя в этом, я могу спать по ночам. И, если ты просто продолжишь это читать, надеюсь, обнаружишь, что согласна со мной.
Так или иначе, именно мать Ренье дала мне самую важную роль в моей жизни: роль связующего звена между семьей Ассулин и моей собственной. Позволь мне объяснить. В течение двух месяцев я приносила им еду. Часто готовила сама, чтобы у повара не возникло подозрений. Да, ты удивлена? Я умею готовить. Я умею готовить совершенно чудесно. Была осень, поэтому рагу и супы. В тот момент у нас был скудный рацион, но я делала, что могла. Именно тогда я узнала твоего отца, Джейд.
Морис. Он был милым мальчиком, с такими поразительными глазами. Они были огромными. Точно блюдца. Правый льдисто-голубой, как арктическое озеро, левый более темный, синий с карим оттенком. Он почти не разговаривал, ни со мной, ни в моем присутствии. Я чувствовала, что он оценивает меня и находит меня желанной. Твои бабушка и дедушка были добры. Чрезвычайно добры. Они все время благодарили и благодарили меня. Что я делала, кроме того, что сделал бы любой другой? Помогала людям. Возможно, у моих родственников по мужу был стимул, но у меня его не было.
