Жак Лакан – Сочинения (страница 50)

Ибо истиной опыта для анализа является то, что субъект сталкивается с вопросом своего существования, не в терминах тревоги, которую он вызывает на уровне эго и которая является лишь одним из элементов в серии, а как артикулированный вопрос: "Что я есть?", касающийся его пола и его случайности в бытии, а именно, что, с одной стороны, он мужчина или женщина, а с другой - что он может и не быть, причем эти два понятия сопрягают свою тайну и связывают ее в символах деторождения и смерти. То, что вопрос о его существовании омывает субъекта, поддерживает его, вторгается в него, даже разрывает его на части, проявляется в напряжении, провалах, фантазиях, с которыми сталкивается аналитик; и, следует добавить, с помощью элементов конкретного дискурса, в котором этот вопрос артикулируется в Другом. Именно потому, что эти феномены упорядочены в фигурах этого дискурса, они обладают фиксированностью симптомов, читаемы и могут быть разрешены при расшифровке.

3. Поэтому необходимо настаивать на том, что этот вопрос не представлен в бессознательном как невыразимый, что этот вопрос является вопрошанием (une mise en question), то есть что до всякого анализа он артикулируется в нем в виде дискретных элементов. Это очень важно, поскольку эти элементы - те, которые лингвистический анализ заставляет нас выделять в качестве сигнификаторов, и здесь они предстают в чистом виде в самой маловероятной, но наиболее вероятной точке:

- Наиболее маловероятно, поскольку их цепочка оказывается выжившей в изменчивости по отношению к субъекту, столь же радикальной, как и неразгаданные иероглифы в одиночестве пустыни;

- наиболее вероятным, поскольку только там их функция побуждения означающего к означаемому путем навязывания ему своей структуры может проявиться вполне однозначно.

Ибо, конечно, борозды, открываемые означающим в реальном мире, будут стремиться расширить пробелы, которые реальный мир qua existent (étant) предлагает означающему, настолько, что в нашем понимании вполне может сохраниться двусмысленность в вопросе о том, не следует ли означающее здесь закону означаемого.

Но это не так на уровне постановки вопроса не о месте субъекта в мире, а о его существовании как субъекта, постановки вопроса, который, начиная с него самого, распространяется на его внутримировое отношение к объектам и на существование мира, в той мере, в какой он тоже может быть поставлен под вопрос вне его порядка.

4. В опыте бессознательного Другого, к которому нас ведет Фрейд, крайне важно осознать, что вопрос не находит своих очертаний в протоморфных пролиферациях образа, в вегетативных интумесценциях, в анимических ореолах, излучающихся из пульсации жизни.

В этом заключается вся разница между ориентацией Фрейда и юнгианской школой, которая придерживается подобных форм: Wandlungender libido. Эти формы можно отнести к первому уровню мантики, поскольку они могут быть произведены соответствующими техниками (способствующими созданию воображения: грезы, рисунки и т. д.) в месте, поддающемся отображению: на нашей схеме мы видим его растянутым между o и o′, то есть в пелене нарциссического миража, идеально подходящего для поддержания своими эффектами соблазнения и захвата всего, что в нем отражается.

Если Фрейд и отвергал эту мантику, то только в том месте, где он пренебрегал направляющей функцией означающей артикуляции, которая действует по своему внутреннему закону и из материала, подвергнутого нищете, которая для нее существенна.

Аналогично, именно в той степени, в какой этот стиль артикуляции сохранился, благодаря фрейдовскому слову (verbe), пусть и расчлененному, в сообществе, претендующем на то, чтобы представлять ортодоксальность, между двумя школами сохраняется столь глубокое различие, вплоть до того, что ни одна из них не в состоянии сформулировать его причину. В результате уровень их практики вскоре окажется сведенным к расстоянию между способами сновидения Альп и Атлантики.

Если воспользоваться формулой Шарко, которая так восхитила Фрейда, "это не мешает [Другому] существовать" на его месте O.

Ведь если его отнять, человек не сможет больше оставаться даже в положении Нарцисса. Как по мановению руки, анима возвращается к анимусу, а анимус - к животному, которое между S и o поддерживает со своим Umwelt "внешние отношения", заметно более тесные, чем наши, причем нельзя сказать, что его связь с Другим ничтожна, а только то, что она проявляется иначе, чем в спорадических набросках невроза.

5. L вопрошания субъекта в его существовании имеет комбинаторную структуру, которую не следует путать с ее пространственным аспектом. Как таковой, это сам означающий, который должен быть артикулирован в Другом, особенно в его позиции четвертого термина в топологии.

В качестве поддержки этой структуры мы находим в ней три сигнификатора, в которых Другой может быть идентифицирован в Эдиповом комплексе. Их достаточно, чтобы символизировать значения полового воспроизводства под знаками отношения, "любви" и "деторождения".

Четвертый термин дает субъект в его реальности, закрытый как таковой в системе и вступающий в игру сигнификаторов только в режиме смерти, но становящийся истинным субъектом в той мере, в какой эта игра сигнификаторов заставит его означать

Эта игра означающих не является, в сущности, инертной, поскольку в каждой конкретной части она оживляется всей историей происхождения реальных других, которую обозначение означающих Других включает в современность субъекта. Более того, в той мере, в какой она устанавливается qua rule над каждой частью, эта игра уже структурирует в субъекте три инстанции: эго (идеал), реальность, суперэго, определение которых должно было стать задачей второй фрейдовской топографии.

Более того, субъект вступает в игру в качестве манекена (mort), но играет он в нее как живое существо; именно в своей жизни он должен выбрать масть (couleur), которую он может выставить. Он делает это с помощью набора воображаемых фигур, выбранных из бесчисленных форм анимических отношений, выбор которых предполагает определенный произвол, поскольку, чтобы гомологически соответствовать символическим триадам, они должны быть численно сокращены.

Для этого полярное отношение, посредством которого зеркальный образ (нарциссического отношения) связан как объединитель со всеми воображаемыми элементами того, что называется фрагментированным телом, обеспечивает пару, подготовленную не только естественным соответствием развития и структуры, чтобы служить гомологом для символического отношения Матери и Ребенка. Воображаемая пара зеркальной стадии, через ту контрприроду, которую она проявляет, если это должно быть связано со специфической преждевременностью рождения в человеке, присваивается, чтобы обеспечить воображаемый треугольник основой, которой в некотором смысле может соответствовать символическое отношение (см. схему R).

В сущности, именно благодаря разрыву, открытому этим предварительным воображаемым, в котором разрастаются эффекты стадии зеркала, человеческое животное способно вообразить себя смертным, что не означает, что оно было бы способно на это без симбиоза с символическим, но скорее означает, что без этого разрыва, отчуждающего его от собственного образа, этот симбиоз с символическим, в котором он конституирует себя как подверженного смерти, не мог бы произойти

6. Третий член воображаемой триады, тот, в котором субъект идентифицирует себя, напротив, с собой как живым существом, - это просто фаллический образ, раскрытие которого в этой функции - не самый скандальный аспект фрейдистского открытия.

Давайте сразу же впишем сюда под заголовком концептуальной визуализации этой двойной триады то, что мы впредь будем называть схемой R и что представляет собой линии обусловленности перцепции, другими словами, объекта, в той мере, в какой эти линии обводят поле реальности, а не просто зависят от них.

Таким образом, взяв вершины символического треугольника: I как эго-идеал, M как сигнификатор первичного объекта и F как позиция в O Имени Отца, можно увидеть, как гомологическое закрепление сигнификации субъекта S под сигнификатором фаллоса может повлиять на поддержку поля реальности, ограниченного четырехугольником MieI. Две другие вершины этого четырехугольника, e и i, представляют собой два воображаемых термина нарциссического отношения, эго и образ.

Таким образом, можно расположить от i к M, то есть в o, конечности сегментов Si, So1, So2, Son, SM, в которых размещаются фигуры воображаемого другого в отношениях эротической агрессии, где они реализуются - аналогично, от e к I, то есть в o′, конечности сегментов Se, So′1, So′2, So′n, SI, в которых эго идентифицирует себя, от своего спекулярного Урбильда до отцовской идентификации эго-идеала.

Те из вас, кто посещал мой семинар в 1956-7 годах, знают, как я использовал представленную здесь воображаемую триаду, триаду, в которой ребенок как желаемый объект в действительности представляет собой вершину Я, - чтобы вернуть понятию Объектного Отношения, ныне несколько дискредитированному массой бессмыслицы, которую этот термин использовался в последние годы для подтверждения, тот капитал опыта, который законно принадлежит ему.