Зельфира Трегулова – Шедевры Третьяковки. Личный взгляд (страница 19)
Кара Караев – ученик Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, причем очень яркий и талантливый, чье творчество получило самую высокую оценку и признание в 1950–1960 годы. Когда молодой Таир Салахов, – а между ними десять лет разницы – писал портрет Кара Караева, тот был уже профессором, известным композитором, народным артистом СССР и лауреатом двух Сталинских премий. И тут, стараясь понять, что такое музыка Кара Караева, я наталкиваюсь на какие-то совершенно удивительные факты. Понятно, что об этом стали писать уже потом, после смерти Кара Караева – он умер в 1982-м, в возрасте 64 лет. Композитор действительно был обласкан властями, у него – Золотая звезда Героя социалистического труда, Ленинская и Сталинские премии, как, впрочем, и у его великого учителя, Шостаковича. Но человека, которого мы видим на портрете Салахова, абсолютно невозможно ассоциировать с официозом. На полотне видишь перед собой личность, которая воплощает квинтэссенцию творческой интеллигенции начала 1960-х. И новаторство портрета состоит еще и в том, что Художник и Творец в широком понимании этого слова за многие годы впервые становится настоящим героем и наиболее точным выразителем своего времени!
Кара Караев мог жить, почивая на лаврах, преподавать, иметь учеников, передавать то, чему научился у того же Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Но видимо та напряженность внутренней жизни, то скрытое творческое горение, та концентрация художественной воли, которые так точно были схвачены Салаховым, не могли не найти своего выхода в реальной жизни. Кара Караев дважды в 1960-х годах оказывается в Америке. Точно так же и Таир Салахов на волне оттепели, после того как его работы вместе с работами Попкова и Коржева были показаны на Венецианской биеннале, получает возможность ездить за рубеж и активно представлять там свои произведения. Для них в 1960-е годы открывается новый мир искусства, скрытый до этого за «железным занавесом», мир, который многим обязан художественным поискам русского авангарда, в том числе и в музыке. Причем, – и художник, и композитор – добиваются успеха своим талантом, а именно талант в короткий период оттепели позволяет творческой личности завоевывать серьезное место в официальной художественной иерархии, в том числе и международной. До определенного момента. У кого-то, как у Таира Салахова, драматических изменений в судьбе не было. У Кара Караева были – в более поздние годы он открывает для себя совсем другую музыку, которая на самом деле восходит к великим музыкальным экспериментам его учителя – Дмитрия Шостаковича. Кара Караев начинает понимать, что музыка, которую он писал прежде, за которую получил все мыслимые и немыслимые награды, не отражает того, что происходит в мире и не выражает дух того времени, в котором ты живешь. Для него начинается очень сложный и трудный период, когда он создает произведения в формате додекафонической музыки.[36]
Он пишет Третью симфонию и свой скрипичный концерт как раз в этом экспериментальном формате. Я попробовала послушать… Ну, конечно, ученик Дмитрия Дмитриевича Шостаковича чувствуется и слышится, но и чувствуется, и слышится то, что совершенно необычно для советской музыки 1960–1970 годов. Когда я, прочитав это и послушав нового для себя Кара Караева, вернулась опять к портрету Таира Салахова, то я увидела в нем то, о чем не догадывалась раньше. Увидела в этом человеке сосредоточенность, невероятную внутреннюю напряженность, сжатую пружину, которая потом распрямилась и дала, наверное, совсем иной результат, чем тот, который он мог ожидать от себя в 1960 году, в то время, когда писался этот портрет. Этого результата вряд ли ждали и официальные власти. И неслучайно приходит на ум ассоциация с сильно сжатой пружиной, притом, что внешне в картине нет никакого действия, никакого движения – все статика: фигура – статика, гигантский рояль – статика. И вот здесь я вижу в Салахове то, что было присуще лучшим русским художникам, писавшим знаковые портреты в великом для портретного искусства XIX веке. Я имею в виду портреты кисти Валентина Серова или Ильи Репина, когда художник прозревал будущее, и изображал не только то, что он видел перед собой, не только сиюминутную данность и состояние этого человека, а каким-то образом просчитывал и предвидел дальнейшее развитие жизненного пути и личности. Это понимание поднимает «Портрет Кара Караева» работы Таира Салахова на еще более высокий пьедестал, если говорить о портретах в творчестве советских художников 1960–1970 годов. Другие портреты, написанные Таиром Салаховым в более поздние годы, демонстрируют невероятную точность и ироничность взгляда художника, который, очень спокойно – никоим образом не форсируя свой субъективный взгляд на человека – считывал модели с объективностью рентгеновского аппарата.
Почему же, когда смотришь на эту картину, понимаешь, что она написана в 1960-м году? Для меня, на самом деле, оттепель – последняя эпоха существования большого стиля. Это стиль, которым можно восхищаться и сегодня, он – на все времена. После стилевой эклектики сталинского периода, это был возврат через голову поколений, возврат не только к Дейнеке, а возврат и к авангарду, и к главным принципам и основам формотворчества. Стиль эпохи чувствуется в этом портрете, как, пожалуй, ни в одном другом живописном полотне эпохи оттепели. Эта картина очень стильная, столь же стильная, как фильм «Июльский дождь» великого Марлена Хуциева.
В Третьяковке хранится несколько портретов работы Таира Салахова, но «Портрет Кара Караева» – самый мощный и точный из них. Салахов позднее работал и над портретом великого учителя Кара Караева – Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, но портрет этой сложнейшей личности, самого главного, наверное, композитора ХХ века, обладавшего крайне характерной внешностью, не стал таким символом времени, как портрет его выдающегося ученика и соотечественника художника.
Каждый раз, когда я оказываюсь в зале постоянной экспозиции Третьяковской галереи на Крымском Валу, где представлены произведения Таира Салахова, я понимаю, что судьба свела меня с действительно великим художником, очень мудрым и чрезвычайно тонким и благородным человеком. Каждая из работ художника, которые висят в наших залах – это безукоризненное художественное произведение. И «Гладиолусы» – символ оттепели, и «Айдан» на игрушечной лошадке – по-моему, лучший детский портрет в отечественной живописи ХХ века. И трагические «Женщины Абшерона». Все его картины насыщены очень мощной, сильной энергетикой, и находясь в этом зале, ты собираешься и понимаешь, что искусство Таира Салахова – удивительная гармония дара, таланта, интуиции, работы сознания и какой-то особенной взвешенности в объединении всего этого в окончательное художественное произведение, где ни добавить, ни прибавить нечего.
Эрик Булатов
Работы Эрика Булатова я увидела в первый раз в 1992 году, в Сохо, в Нью-Йорке. По-моему, это было в галерее Филлис Кайнд. Я тогда была на стажировке в музее Гуггенхайма[37]. Семь месяцев в городе, который в тот момент был настоящей столицей современного искусства, стали для меня вторым университетом, открыв искусство ХХ века, в том числе и отечественное, хотя по воспроизведениям я знала более ранние работы Булатова, например, картину «Слава КПСС».
В 90-х годах прошлого века русское искусство было невероятно востребованным и в мире проходило довольно много серьезных музейных выставок, на которых это искусство показывалось. Позднее, в 2001–2003 годах, когда мы с Борисом Гройсом делали в Ширн-Кунстхалле, во Франкфурте выставку «Коммунизм – фабрика мечты», мы попробовали состыковать классические работы художников соцреализма с работами художников соц-арта[38] и привезли во Франкфурт лучшие работы Эрика Булатова из европейских и американских собраний.
Потом случилась знаменитая выставка в Третьяковской галерее[39], и я познакомилась с Эриком Булатовым. Экспозиция лучших его работ была первой выставкой современного художника, проходившей в главном выставочном зале № 60 на Крымском Валу, где до этого показывали только классические ретроспективы или тематические выставки. Выставка предъявила нам художника невероятного масштаба – сложного, заставляющего думать и анализировать увиденное, чтобы понять глубинный смысл его полотен. Мне посчастливилось оказаться в мастерской Булатова на Чистых прудах в компании его друзей и коллег, отмечавших это событие. И все – мое сердце было отдано ему сразу же!
В каталоге выставки искусствовед Андрей Ерофеев написал, что в России есть всего несколько великих художников и имя одного из них – Эрик Булатов. И это не было преувеличением, выставка только подтверждала это. Боюсь, что никто больше не соберет такую экспозицию, поскольку ее куратором, фактически, был сам Эрик, уговоривший огромное количество западных и российских коллекционеров предоставить на нее свои главные работы. Он выбрал 110 работ, сам набросал архитектуру выставки, сам работал над экспозицией – и это тот редчайший случай, когда художник оказывается лучшим куратором своей выставки. Я, конечно, просто влюбилась в этого человека. Такой тонкости душевной организации, такой внутренней деликатности, такого, ну просто, ангельского отношения к миру, и такой долгой, тщательной, порой до изнеможения работы над каждым полотном, я, пожалуй, среди художников не встречала. И при том, что я придерживаюсь романтической концепции творчества как божественного откровения, и прекрасно представляю себе, что есть такие художники, как Репин, который за 2–3 сеанса могут написать блистательный портрет, я отчетливо понимаю, что быть художником, в особенности сегодня – это огромная, напряженная, беспощадная к себе работа. И Эрик Булатов такой тип творца. Он пишет очень долго и делает 3–4 картины в год.