Зельда Фицджеральд – Вальс оставь для меня. Собрание сочинений (страница 6)

Алабама не стала гадать, кто занимает сейчас мысли сестры – Эктон или Харлан: сад обещал быть чудесным в любом случае, хоть с первым, хоть со вторым, хоть вообще без них; а может, и с обоими сразу, смущенно уточнила для себя она.

– Боже! Почему мне не дано сколотить состояние? – гнул свое Харлан.

Желтые флажки, похожие на анатомические рисунки, и цветущие лотосы в прудах, и коричневый с белым батик зарослей бульденежа, и внезапные вспышки неопалимой купины, и мертвенно-кремовое лицо Джоуи под шляпой из итальянской соломки – вот что составляло ту весну. Алабама не вполне понимала, зачем Харлан звенит ключами в карманах, которые должны быть набиты деньгами, и бродит по улицам так, словно вопреки головокружению пытается удержаться на бревне. У кого-то денег полно; у этого только-только хватает на розы. Если же он решит обходиться без роз, то вообще навек останется не у дел: ему ведь придется экономить, а там Джоан или уедет, или переменится, или вовсе сгинет.

В жаркую погоду они нанимали кабриолет и ехали сквозь пыль к холмистым ромашковым лугам, где оседланные тенями сонные коровы пощипывают лето на белых склонах. Алабама, которая держалась позади, догоняла их с букетом цветов. Все, что она говорила в этом чуждом мире скованности и чувств, казалось ей особенно важным; так бывает, когда человек, переходя на малознакомое наречие, видится себе необычайно остроумным. Джоан жаловалась Милли, что Алабама для своего возраста слишком разговорчива.

Скрипя и раскачиваясь, как парус на штормовом ветру, этот роман храбро встретил лето. В конце концов Эктон прислал письмо. Алабама заметила его на каминной полке в комнате судьи.

«Итак, будучи в состоянии обеспечить Вашей дочери комфортное существование и, надеюсь, счастье, прошу Вашего согласия на наш брак».

Алабама попросила разрешения забрать письмо себе.

– Пусть хранится в семейном архиве, – сказала она.

– Нет, – отрезал судья.

Никаких архивов они с Милли не вели.

В своих ожиданиях, возлагаемых на сестру, Алабама предусматривала все варианты, кроме одного: любовь может разворачиваться своим чередом, подбирая тела павших, дабы с их помощью выравнивать минные воронки на пути к передовым позициям. Немало времени понадобилось Алабаме, чтобы отринуть романтические грезы и понять, что жизнь – это долгая и непрерывная вереница отдельных событий, где каждый чувственный опыт служит подготовкой к следующему.

Когда Джоуи ответила «да», у Алабамы возникло такое ощущение, будто ее надули, отменив увлекательную драматическую пьесу, на которую она давно купила билет. «Спектакль отменяется, исполнительница главной роли сдрейфила», – подумалось ей.

Плакала сестра или нет – Алабама так и не поняла. Сама она чистила белые туфельки, сидя в верхнем холле. Оттуда ей было видно, как Джоан застыла на кровати, словно бы оставила себя там и увеялась, а вернуться забыла – от нее, похоже, не исходило ни шороха.

– Почему ты не хочешь связать свою судьбу с Эктоном? – донесся до Алабамы мягкий отцовский вопрос.

– Ну… У меня даже нет чемодана, а ведь мне из дома уезжать придется, да и гардероб мой поизносился. – Джоан ушла от прямого ответа.

– Чемодан получишь от меня, Джоуи, а уж гардероб у тебя будет, и дом – полная чаша, и все, что твоей душе угодно в этой жизни.

С Джоан судья обращался бережно. Средняя дочь меньше всех походила на него; по натуре застенчивая, она в сравнении с Алабамой и Дикси выглядела более сдержанной и более покорной своему жребию.

Жара тяжким грузом давила на землю, раздувала тени, расширяла оконные и дверные проемы, покуда лето не раскололось в жутком раскате грома. При вспышках молний было видно, что деревья, словно в помешательстве, раскачиваются и машут руками ветвей – фурии, да и только. Алабама знала, что Джоан боится грозы. Она прокралась к сестре под одеяло и обвила ее загорелой рукой, будто укрепляя надежным засовом просевшую дверь. Джоан должна была поступить достойно и получить то, чего достойна сама, как виделось Алабаме; теперь она понимала, сколь много это может значить для девушек такого склада, как Джоан. Та во всем соблюдала заведенный порядок. По воскресеньям, ближе к вечеру, и Алабама делалась такой же, если оставалась дома наедине с безупречной тишиной.

Сейчас ей хотелось приободрить сестру. Хотелось сказать: «А еще, Джоуи, если тебе в будущем захочется узнать, как там поживают ромашковые луга и камелии, а ты вдруг обнаружишь, что напрочь их забыла, не огорчайся: я смогу тебе рассказать, каково это было – переживать заново те переживания, которые лишь смутно брезжат у тебя в памяти… пригодится на тот случай из будущего, когда какие-нибудь события напомнят тебе нынешнее время».

– Брысь из моей постели, – неожиданно выпалила Джоан.

Алабама в унынии бродила по дому, то погружаясь в бледные пятна ацетиленового света, то всплывая на поверхность.

– Мама, Джоуи боится.

– Хочешь, милая, посидеть со мной рядышком?

– Я-то ничего не боюсь, мне просто не спится. Но можно, пожалуйста, я побуду тут?

Судья нередко засиживался за чтением Филдинга. Он зажал нужную страницу большим пальцем и опустил обложку, показывая тем самым, что вечер окончен.

– Ох уж эти католики[10], – сказал судья. – Харлан – католик?

– По-моему, нет.

– Я рад, что она выходит за Эктона, – невозмутимо проговорил он.

Отец Алабамы был человеком мудрым. Полагаясь на одни лишь собственные предпочтения в отношении женщин, он сформировал и Милли, и девочек. Он все знал наперед, говорила себе Алабама. Что ж, возможно… если знание – это подгонка своих представлений под зримую часть мозаики жизни, то да. Если знание – это определенный взгляд на незнакомые нам сущности и признание непостижимости сущностей, уже нам знакомых, то да.

– А я совсем не рада, – решительно заявила Алабама. – У Харлана волосы зачесаны кверху, как у испанских королей. Лучше бы Джоуи вышла за него.

– На прическу испанских королей не проживешь, – возразил Остин.

Эктон телеграфировал, что приезжает в конце недели и очень этим счастлив.

Харлан и Джоан раскачивались на подвесной скамье; цепи вздрагивали и скрипели, подошвы шаркали по облупленному серому помосту и сбивали цветки с лиан ипомеи.

– Тут на террасе прохладнее и приятнее всего, – проговорил Харлан.

– Потому что здесь вдыхаешь запахи жимолости и звездчатого жасмина, – отозвалась Джоан.

– Ничего подобного, – сказала Милли, – это через дорогу прилетает запах свежего сена, а здесь веет моей душистой геранью.

– Знали бы вы, мисс Милли, как мне тяжело уезжать.

– Ты ведь еще вернешься.

– Нет, не вернусь.

– Очень жаль, Харлан… – Милли поцеловала его в щеку. – Но ты такой юный, – добавила она, – не забивай себе голову.

– Мама, это грушевые деревья так благоухают, – тихо сказала Джоан.

– Это мои духи, – с досадой вклинилась Алабама, – и, между прочим, по шести долларов за унцию.

Из Мобайла Харлан прислал на имя Джоан ведерко крабов к ужину, который давали в честь Эктона. Крабы расползались по кухне, забивались под плиту, а Милли, хватая каждого за зеленоватый панцирь, бросала их живьем в котелок с кипящей водой.

Угощение попробовали все, кроме Джоан.

– Какие-то они неуклюжие, – сказала она.

– Не иначе как примкнули к животному царству примерно на том же этапе, что и наше нынешнее развитие техники. У них маневренность хуже, чем у танков, – отметил судья.

– Они питаются мертвечиной, – высказалась Джоан.

– Джоуи, к чему такие слова за столом?

– Но это правда, – брезгливо подтвердила Милли.

– Думаю, я сама могла бы создать такое существо, – вмешалась Алабама, – был бы только подходящий материал.

– Благополучно добрались, мистер Эктон?

Весь дом заполонило приданое Джоан: платья из голубой тафты – и черно-белые клетчатые, и оранжевато-розовые атласные, а также бирюзовый корсаж и черные замшевые туфли.

В новый чемодан уместились коричневый и желтый шелк, и кружева, и нечто черное с белым, и костюм для торжественных случаев, и мешочки-саше с лепестками роз.

– Не нравится мне такой фасон, – рыдала Джоан. – У меня слишком пышный бюст.

– Тебе очень идет, да и в большом городе послужит верой и правдой.

– Буду ждать вас в гости, – повторяла Джоан подругам. – Окажетесь в Кентукки – заходите, приглашаю всех. Когда-нибудь мы переберемся в Нью-Йорк.

Джоан взволнованно цеплялась за какой-то неуловимый протест против нового уклада жизни, как собачонка теребит обувной шнурок. С Эктоном она была раздражительна и чрезмерно требовательна, будто надеялась, что вместе с обручальным кольцом он преподнесет ей неисчерпаемый запас радости.

Их проводили на ночной поезд. Джоан не плакала, но, судя по всему, стыдливо сдерживала слезы. Алабама, шагая обратно через железнодорожные пути, отчетливо, как никогда, ощущала волю и непререкаемость Остина. Джоан произвели на свет, вскормили и вытолкнули; отец, прощаясь со средней дочерью, словно прибавил себе столько лет, сколько исполнилось Джоан; теперь между ним и его абсолютной властью над прошлым стояло только будущее Алабамы. Она оставалась тем единственным компонентом его молодости, что еще требовал прояснения.

Все мысли Алабамы стремились к Джоан. Влюбленность, заключила она, это всего-навсего вручение другому человеку своего прошлого, состоящего большей частью из таких неудобных свертков, что в одиночку нам самим уже не затянуть ослабленную бечевку. Стремление к любви, думалось ей, – все равно что поиски нового пункта назначения, очередного жизненного шанса. Смышленая не по годам, она сделала еще такое дополнение: одна личность никогда не стремится разделить с кем-нибудь свое будущее – этому мешают тайные человеческие ожидания. В голове у нее роились немногочисленные превосходные идеи вперемешку с бесчисленными скептическими, но они, по сути, не влияли на ее поведение. Став к своим семнадцати годам лакомкой от философии, она перебирала все возможности, смакуя косточки разочарований, которые оставались после семейных трапез, не предусматривающих добавки. Но она многое унаследовала от отца; эта часть ее натуры говорила сама за себя и судила по всей строгости.