заза цквитария – Сталин. Становление вождя (страница 22)

Политика грабежей и террора не оправдала себя: большевики теряли авторитет внутри партии и в международном социал-демократическом движении, несмотря на денежные поступления криминального характера. После подавления первой революции царское правительство усилило репрессии, что привело к упадку боевых дружин большевиков и переходу партии в глубокое подполье.

В 1907 году Сталин был командирован в Баку — город с мощным рабочим классом и развитой нефтяной промышленностью, что делало его важным центром капитализма и промышленного развития. Там он занимался типографской деятельностью, пропагандой марксизма и организацией стачек.

Бакинская деятельность Сталина также окружена слухами об участии в экспроприациях, но доказательств этому еще меньше, чем в случае с ограблением Тифлисской почты.

Останавливать внимание на рутинной революционной работе не вижу смысла — в этот период партия переживала глубокий кризис и внутренние распри, которые Сталин называл «бурей в стакане воды».

Тем временем в мире начинали происходить события, которые надолго изменят политический ландшафт, а также судьбу России. Приближался 1914 год.

Конец Европы. Шаг первый

Ничто так не угрожает каким-нибудь большим несчастьем, как слишком продолжительное благополучие.

Франсуа Фенелон

французский писатель

То, что Первая мировая война была империалистической в чистом виде, сегодня не вызывает сомнений у любого, кто хоть минимально вникал в суть происходившего. Казалось бы, подробное рассмотрение этого конфликта не входит в наши планы хотя бы потому, что Сталин в ней не принимал участия. Однако, исходя из очевидного факта, что именно эта война перекроила судьбы не только Европы, но и мира, а также учитывая, что она непосредственно связана со Второй мировой, в которой Сталин уже сыграл центральную роль, — обойти её вниманием невозможно.

Начать стоит с самого названия. Привычное обозначение великой войны — мировая — появилось уже после её окончания и никак не отражает сути происходившего. Оно делает акцент исключительно на масштабе, но полностью игнорирует мотивы, причины и характер войны. А ведь суть конфликта определяется не числом жертв и протяжённостью фронта, а интересами его участников.

Если рассмотреть Первую мировую с позиции интересов, становится очевидно: несмотря на участие колоний и заморских владений, это была чисто европейская война — борьба за перераспределение влияния и сфер контроля на континенте. Это война за господство в Европе, и через Европу — в мире.

Чтобы понять причины войны, нужно рассмотреть государственные интересы стран-участниц. А те, в свою очередь, определяются не отвлечёнными концепциями, а реальными людскими качествами — честолюбием, завистью, страхом, жаждой превосходства. Государство — это не некий абстрактный субъект, это отражение человеческой природы, но перенесённой в масштаб коллективной воли. Поэтому государству не чуждо чувство честолюбия, как и стремление к величию, доминированию, превосходству.

Это «величие» подаётся как высшее проявление патриотизма и даже добродетели. После войны Шарль де Голль открыто заявлял, что его цель — возвращение величия Франции, и никто не осмеливался ставить под сомнение благородство этой цели. Но если взглянуть на этот вопрос без пафоса, станет очевидно: величие одного государства возможно только за счёт унижения другого.

Де Голль мечтал о той Франции, которая превратилась в империю благодаря колониальным захватам. Та же мотивация двигала и Уинстоном Черчиллем — он просто не мыслил Британию вне её колоний, вне флота, контролирующего океаны, вне власти над Индией, Китаем, Канадой или Австралией.

Гитлер ничем не отличался в этом смысле. Его стремление к «великой Германии» было всего лишь вариацией того же инстинкта — восстановить национальное достоинство за счёт чужой покорности. Эти амбиции не были исключительно личными — они отражали настроение широких масс, коллективное желание быть «сильными», «уважаемыми» и «влиятельными». Правитель не изобретает эти амбиции, он лишь озвучивает их.

Любое государство стремится занять «своё место» среди других. Но чтобы быть на равных, нужно быть независимым. А в мировой политике независимость — это не свобода от давления, это возможность самому оказывать давление. Полная свобода достигается только за счёт ограничения свободы других.

Фразы вроде «моя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого» — красивые философские формулы, но к международной политике никакого отношения не имеют. Реальность проста: если государству даётся возможность захватить хотя бы клочок чужой земли, оно обязательно этим воспользуется. И остановится не по доброй воле, а только будучи вынужденным.

Из этого правила нет исключений. В истории существуют лишь два типа государств: захватчики — и те, кто временно не способен захватывать. Государства, которое принципиально «не хочет» — не существует. Оно либо не может, либо ещё не может.

Следовательно, в международных отношениях не существует безусловных жертв. Есть ослабленный захватчик, который на время утратил возможность диктовать свою волю. И потому, кто сегодня называет себя «жертвой», уже завтра сам может использовать этот статус как идеологическую броню для собственных агрессий.

История учит: или ты угнетаешь, или тебя угнетают. Третьего не дано.

После такого макиавеллистского предисловия вернёмся к целям стран-участниц Первой мировой войны. Исходя из их интересов, можно с полной уверенностью сказать: это была последняя война Европы — вернее, последняя война, в которой европейцы играли доминирующую роль.

Что касается причин её начала — попытка повесить всю вину на Германию с самого начала выглядела топорно. Настолько топорно, что в неё всерьёз никто и не поверил, несмотря на то, что в последующей мировой войне такой приём внезапно сработал. Впрочем, как известно, побеждители пишут историю — и выбирают виноватых.

Никто серьёзно не считает, что выстрелы в Сараево — убийство эрцгерцога Франца Фердинанда — стали реальной причиной начала мирового пожара. Это был лишь повод, причем весьма слабый и удобный. Причины лежали значительно глубже. Вот только единого мнения, насколько глубоко, не существует.

Одни исследователи уходят корнями в наполеоновские войны, другие указывают на унижение Франции в 1870 году, когда Пруссия одержала победу. Кто-то видит истоки в Балканских конфликтах, разогревших Европу за несколько лет до мировой бойни. Всё это имеет право на существование, но, как по мне, причина лежит глубже.

Первая мировая — это конец европейской эпохи. Это закономерное развитие процессов, которые несколько веков назад поставили Европу на пьедестал мировой гегемонии — сначала интеллектуальной и религиозной, потом военной и экономической.

Принято считать, что Великая война разрушила четыре империи: Германскую, Австро-Венгерскую, Османскую и Российскую. Но это — формальность. На самом деле была разрушена единая Европейская империя как цивилизационное целое — со всеми её членами, а не только с теми, кто ещё управлялся монархами.

Империя развивается, как человек: рождение, юность, зрелость, старость и смерть. Так называемая Европейская империя, начавшая свой путь с Карла Великого в IX веке, прошла весь жизненный цикл. Первая мировая война — это акт фиксации её смерти. Всё, что последовало за этим — агония, распад и имитация силы.

Существовало ли осознание этой закономерности в политических кругах? Очевидно — нет. Политическая система Европы к тому моменту страдала глубокой деменцией. Элитам, пребывавшим в коконе собственного величия, не хватило ума предсказать последствия междоусобной бойни. И это не удивительно.

Простой политический анализ мог бы подсказать: внутреннее разрушение Европы откроет двери для новых гегемонов — США, а позже и России. Но это видно только через призму времени. Тогда же Европа была ослеплена собственным тщеславием. Саму мысль, что континент, управлявший судьбами мира, может сам себя уничтожить, а на его место придут периферийные державы, которые ещё вчера не смели даже вмешиваться в европейскую политику — такую мысль никто не допускал.

История помнит немало аналогов таким самоубийственным войнам, когда осознание губительности проводимой политики перекрывалось жаждой решить собственные проблемы одним ударом и в короткий промежуток времени. Яркий пример — Пелопоннесская война. Пагубность противостояния между Афинами и Спартой была очевидна каждому из участников, но война, задуманная как краткая, длилась 27 лет и в итоге открыла дорогу к гегемонии Македонии.

Примечательно, что Пелопоннесская война до сих пор считается гражданской, несмотря на то, что и Афины, и Спарта были отдельными государствами со своими интересами. Именно в этом смысле и Первую мировую следует рассматривать как гражданскую войну Европы, внутреннее столкновение Империи, охваченной старческой безрассудностью.

Формальное отсутствие единого европейского государства не отменяет наличия единого исторического, культурного и политического пространства. Прецеденты этого в истории имеются. Эллада была раздроблена на десятки полисов, но при этом оставалась носителем общего эллинистического духа. Норманны не имели централизованного государства, но создали де-факто Норманнскую империю, распространив свое влияние почти на всю Западную Европу. То же можно сказать о финикийцах и их средиземноморской империи, основанной на независимых городах-государствах.