Замиль Ахтар – Кровь завоевателя (страница 54)

– Да-да, – раздраженно буркнул Пашанг. – Вот бы и мне видеть свою цель так ясно. Если бы мы могли пробраться в город, я бы тебе помог. Не на следующей неделе, не завтра, прямо сейчас.

Его слова стали для моих уставших души и тела бодрящим ударом бубна. Мимо нас к дальним столикам прошли мужчины в белых одеждах, переговариваясь вполголоса. Когда они удалились, я спросила:

– Но как мы сможем пробраться в город?

– Так, значит, мы договорились помочь друг другу? – умоляюще посмотрел на меня Пашанг.

Если он может спасти Эше и помочь разоблачить оборотня, вероятно, оно того стоит. Но могу ли я доверять человеку, похитившему и продавшему меня? Вырвавшему меня из рук матери?

– А если ты лжешь? А вдруг, оказавшись внутри, побежишь к Мансуру?

Нет, я не могу.

Я встала, собираясь уйти и оставить все мысли о помощи от такого отвратительного существа.

Пашанг вскочил на ноги и схватил меня за руку. Между нами пронесся разряд – молния в наших венах. В одно мгновение я ощутила жар и холод, оцепенение и пробуждение, лед и огонь. Повсюду вспыхивали звезды и, проносясь в моем поле зрения, звенели как ветерок в ушах. Я подняла другую руку и коснулась одной из них. Звезда начала вращаться, и я провела от нее линию к другой звезде. Линия соединила их, словно натянутая струна, и они закружились друг вокруг друга.

Череп пронзила жгучая боль, и я упала коленями на подушку, хватаясь за лоб. Пашанг подхватил меня и уложил.

– Что это за… что это было? – спросила я.

– Я видел… звезду. Ты тоже ее видела?

– Я видела нечто большее, чем звезда. Ох, это больно.

По голове будто проскакал табун подкованных железом лошадей.

– Что, если… если это ключ?

– Ключ?

Я поморгала, пока звезды не исчезли, но головная боль только усилилась.

Пашанг снял мою повязку. Мне было так больно, что я не остановила его. Мой странный черный глаз его как будто не удивил. Без повязки звезды снова закружились вокруг, и только закрыв глаз, я могла погасить их мерцание.

– Ключ к городу, – сказал Пашанг. – Я молился о способе попасть внутрь, потому что одно можно сказать наверняка – мы атакуем стену сегодня. – Он раскинул руки. – Отсутствие готовности и желания, которое ты видишь у нас, это уловка. Чтобы усыпить бдительность гулямов.

– Что? Зачем?

– Ты была права, Сира, я собираюсь помочь Мансуру. Но я не могу позволить им узнать, пока не придет время для атаки. Так что… сегодня вечером… ты увидишь, как мы штурмуем стены, как пытаемся пробиться сквозь них, и если только ты не соединишь звезды в нашу пользу, то увидишь, как мы умрем.

Подобно силгизам или любому другому достойному племени Пустоши, йотриды умели быстро готовиться к бою. За несколько часов каган Пашанг собрал тысячи всадников, спешивших встать в строй. Я выглянула из юрты и увидела, как они готовят коней и стрелы, проверяют аркебузы и точат клинки. Слишком измученная, я прилегла и слушала, как они выкрикивают приказы, диктуют завещания и письма любимым, поют гортанные песни, вдохновляющие убивать и умирать.

Шум не дал мне отдохнуть. Наступил закат, и я насквозь пропотела на простынях, так сильно, что возненавидела свой запах. Я понюхала свое плечо, и в нос ударила вонь взмыленной лошади. И она была повсюду.

Когда я появилась в гареме восемь лет назад, наложницы называли меня лошадницей. Хотя многие из них были родом из Пустоши, их племена уже усмирили, в отличие от силгизов. Так что я действительно была странной.

Я могла это скрыть блестящей парчой, модной прической и аланийскими манерами, но от акцента избавиться было труднее. «Твой парамейский похож на ржание лошади», – сказал мне кто-то однажды. Я старалась говорить как все, как подобает аланийке, но от этого становилось только хуже. Жалкая попытка хуже, чем вообще не пытаться, а я так старалась, что все, что срывалось с моих губ, звучало фальшиво и растянуто. «Теперь ты говоришь, будто корова зевает», – шутили они. И поэтому много месяцев я почти не разговаривала.

Но Тамаз заметил мое молчание. Выведав у меня причину, он нанял мне учительницу, и целых полгода я по четыре часа в день практиковалась в языке, который уже знала, но говорила с жутким акцентом. У учительницы были особые методы, она заставляла меня петь, читать зубодробительные стихи и даже наставляла, как нужно располагать язык для каждого слова.

И все получилось. Мне лишь требовался человек, который скажет, что нужно делать, и я последовала за ним. Иногда нам недостает немного знания, луча света, чтобы осветить путь. Сейчас никто не догадался бы, что я провела первые пятнадцать лет жизни в Пустоши, среди племени воинов-конников. Я аланийка до мозга костей, хорошо это или плохо.

Пашанг вошел, когда я лежала на боку, почесывая потную кожу головы.

– Пора. – На нем были зерцальные доспехи со священными письменами, украшенные шестью разными металлами. Философ, который учил меня, однажды заметил, что зерцала на доспехах так же бесполезны, как и письмена. Всего лишь защита от суеверий, в особенности от сглаза. Но если слова, начертанные кровью, имели силу, если я могла дотрагиваться до звезд, то почему бы и не зерцальные доспехи?

Когда Пашанг протянул руку, я увидела свое жалкое отражение.

– Я выгляжу как лошадиное дерьмо.

– Тебе просто нужно немного развеяться, – усмехнулся Пашанг.

Как он мог сейчас веселиться?

Усилием пульсирующих мышц я села.

– Ты действительно собираешься броситься на эту высокую двойную стену, полную гулямов… ради Мансура?

Пашанг покачал головой:

– Ради того, что Мансур обещал – горы сокровищ и орошаемой реками земли.

– Я бы сказала, что у тебя и так всего достаточно, но более мудрый человек однажды заметил, что богатство и власть раздувают амбиции, а не гасят.

– Дело не в том, чего хочу я. Как тебе известно, йотриды скорее… союз племен. Наши земли некогда простирались от Мервы до Вограса, – вздохнул он. – Потом твой брат забрал половину. Если бы не золотые объятия Мансура, лежать бы мне раздутым трупом на дне реки. И если я не продолжу обеспечивать тех, кто выше и ниже меня, то, возможно, так оно и будет.

Меня едва не стошнило при мысли о раздувшемся трупе.

– Знаешь, что я думаю? Ты слишком расслаблен для человека, которого ведет страх.

– Потому что я видел этот день и знаю, как он закончится.

– Расскажи мне. Потому что я… боюсь.

Он отвернулся, будто скрывал что-то.

– Ты и должна.

Выражение его лица напомнило мне, как они с Джиханом выбрили на боку верблюда неприличное силгизское слово и притворились, что это вовсе не они. Но те невинные времена остались далеко в прошлом. В душе я понимала, что мы пробуждаем к жизни то, что не должны. Все, что касалось Дворца костей, охранявшего его гигантского существа со змееподобными конечностями и даже плавания среди звезд, не могло лежать на пути настоящего латианина. На истинном пути. И все же, когда это истинный путь помогал мне? До чего он меня довел, кроме увечья, почти смерти и смытых потопом надежд?

Я взяла Пашанга за руку, и он притянул меня к своей груди. Его доспехи излучали прохладу, и я позволила ей остудить кипение в моих костях. Всего на мгновение, пока не почувствовала отвращение и не оттолкнула его, не дав неловкому моменту затянуться.

Я вышла вслед за Пашангом наружу, в вечерний безветренный воздух. Полумесяц висел высоко над головой и окрашивал все в молочный тон. При виде восседающих на конях йотридов с костяными луками за плечами горло обожгло отвращением. Море йотридов заполняло заросшую травой долину реки Вограс и простиралось до самой пустыни с барханами. Йотриды были врагами силгизов, моими врагами, и все же я позволила Пашангу проводить меня в повозку. К моему удивлению, он сел вместе со мной.

– Ты разве не должен вести их? – спросила я, устраиваясь на подушках и укрываясь одеялом из лошадиной шкуры, которое взяла с собой.

Пашанг сел напротив, лицом против хода движения.

– Их ведет Текиш.

– Я сегодня не мылась, – сказала я. – И теперь… потею как стеклодув.

Он подался вперед, понюхал меня и снова сел с ничего не выражающим лицом.

– Не делай так, это противно, – надулась я. – Хотя можешь и сказать, я правда пахну как взмыленная лошадь?

Он покачал головой:

– Ты пахнешь… но потливую лихорадку не зря так назвали, так что какая разница? Ребенком ты не была такой стыдливой.

– Ты не знаешь, каково это, чувствовать себя неуютно в собственной шкуре. Застрять между двумя мирами, ни туда ни сюда.

– Что, султанши в гаремах потеют мускусом и амброй? – спросил он со сдерживаемой горечью. – К дьяволу Селуков. Я видел Кярса, однажды. Если бы это ничтожество не родилось принцем, он нюхал бы нижнее белье.

Я усмехнулась уже не так сдержанно.

– А ты провел свою взрослую жизнь в служении подобным людям. Что это говорит тебе об устройстве мира? У тебя есть орда, но времена, когда Селук завоевал восток стрелами, давно прошли. Тебе придется противостоять аркебузам гулямов, а я слышала, что теперь они стреляют очень быстро. Они будут бросать бомбы и запускать ракеты со стены, и твои лошади в страхе разбегутся. Вот почему мы либо живем свободно в Пустоши, либо умираем в Аланье, служа таким… людям, нюхающим нижнее белье.

Повозка тронулась. Гладкая, напоенная каналами трава делала тряску сносной даже в моем слабом и болезненном состоянии.