Залим Шибзухов – Восемь этажей (страница 2)

Паника

Михаил проснулся за двадцать минут до будильника, — привычка, давно превратившаяся в наказание, потому что тело, казалось, жило по собственному расписанию, игнорируя его попытки выспаться хотя бы раз в неделю. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, и чувствовал, как сердце стучит где-то в груди — слишком четко, слишком настойчиво, как метроном, будто оно не отдыхало вместе с ним, а работало всю ночь, перегоняя усталость из одного угла тела в другой. Семьдесят два удара в минуту, мысленно подсчитал он, и это показалась ему многовато для человека, который еще не встал с постели, но недостаточно, чтобы умереть. Это несоответствие раздражало его больше, чем сама бессонница.

Он сел на кровать, и голова отозвалась тяжелой пульсацией, которая не была болью в привычном смысле этого слова, скорее напоминала ощущение, будто внутри черепа кто-то налил свинца. Четыре часа сна — он позволил себе именно столько времени, посчитав, что этого достаточно для человека его возраста и его положения, в этом была своя логика, своя дисциплина, своя гордость, которую он лелеял многие годы. Он слышал, что гении спят по четыре часа, что это продуктивно, что это признак силы воли, и он верил в это, потому что ему нужно было во что-то верить, кроме собственного изнеможения.

Он прошлепал босиком в ванную, пол показался ему неожиданно холодным, напоминая, что тело все еще существует, даже если он старался не замечать его сигналов. Зеркало отразило знакомое лицо, которое он видел каждое утро, но сегодня оно показалось ему чужим — бледным, с темными кругами под глазами, с сероватой кожей, которая когда-то давно была свежей и упругой, а теперь напоминала старую бумагу, исписанную мелким почерком усталости. Он отвернулся, — не хотел смотреть на этого человека, и одновременно понимал, что это именно он, Михаил Минин, сорок два года, директор по цифровой трансформации, муж, отец, человек, который привык все контролировать, и который сейчас не может контролировать даже собственное отражение.

Он не завтракал, поскольку завтрак казался ему потерей времени, эта привычка укоренилась в нем еще десять лет назад, когда он решил, что голод закаляет волю и помогает сосредоточиться на главном. Он выпил двойной эспрессо, и горячая, терпкая жидкость обожгла горло, но не принесла бодрости, а лишь усилила внутреннюю дрожь, давно поселившуюся где-то под ребрами. Иногда она проявлялась, если он слишком долго стоял перед зеркалом или слишком быстро вставал. Пальцы его слегка подрагивали, когда он застегивал запонки, и он заметил это, но заставил себя не обращать внимания, потому что, если начать обращать внимание на каждую мелочь, можно сойти с ума быстрее, чем это случится естественным образом.

Он вышел из дома, утренний воздух пахнул бензином и влажным асфальтом — запах знакомый до тошноты, — и он вдруг подумал, что не помнит, когда в последний раз чувствовал что-то, кроме этого, например, запах дождя, запах травы, запах еды, которую он ел не на бегу. Машина привычно завелась, и он поехал в офис, как делал это тысячи раз, но сегодня дорога показалась ему длиннее обычного, хотя светофоры горели в том же ритме, и пробки стояли на тех же местах. Он не знал, что внутри него уже зреет состояние, когда его тело перестанет подчиняться ему и скажет то, что он отказывался слышать долгое время.

Совещание началось в десять, и переговорная с панорамными окнами встретила его привычным холодом кондиционера и запахом маркеров для доски, который всегда ассоциировался у него с напряжением и ответственностью. Михаил сел во главе длинного стола, как и всегда, потому что именно там было его место, и именно оттуда он должен был вести других, принимать решения, отвечать за цифры, которые плыли перед глазами, когда он пытался в них всмотреться. Слайды сменяли друг друга, он смотрел на них, но видел лишь разноцветные пятна, потому что в глубине его уставшего мозга, разрасталась паника, которую он привычно называл «усталостью» и «переутомлением», надеясь, что от этого она станет менее реальной.

— Минин, ваш прогноз на второй квартал? — голос генерального директора прозвучал неожиданно громко, и Михаил почувствовал, как его внутренности сжались в тугой узел, а язык прилип к небу.

Он попытался встать, но в глазах вдруг потемнело, и Михаил, на мгновение потеряв равновесие, ухватился за край стола, чтобы не упасть. В этот момент эта холодная гладкая поверхность показалась ему единственной реальной вещью в комнате, которая постепенно превращалась в большое размытое пятно. Он начал говорить, слова вылетали из него ровно, автоматически — он произносил их сотни раз, — но собственный голос казался чужим, далеким, будто он слышал себя со стороны, сквозь толщу воды, которая заливает его сознание все глубже и глубже.

— Все в порядке? — спросил директор, и Михаил кивнул, хотя ничего не было в порядке, его сердце стучало в ушах, как барабан, а дыхание перехватывало так, что каждое следующее слово давалось с невероятным трудом.

Он не помнил, как выбежал из переговорной, как оказался в коридоре, как его спина коснулась холодной стены, и он сполз по ней на кафельный пол, который показался ему ледяным даже сквозь шерстяную ткань брюк. Он сидел, закрыв глаза, чувствуя стекающие по вискам капли пота, пальцы вцепились в плитку, будто он пытался удержаться за что-то реальное, за что-то, что не исчезнет, когда он откроет глаза. Воздух не проходил в легкие, хотя он делал глубокие вдохи, и каждый из них был похож на попытку проглотить воду — она была там, но не давала насыщения, только усиливала панику, которая все больше и больше разрасталась в груди, подобно мистическому существу.

«Это просто усталость», — сказал он себе, осознавая, что эта мысль не успокаивает, потому что он уже много месяцев говорил себе это, но усталость не проходила, а только нарастала, превращаясь в нечто гораздо большее, чем он способен контролировать. «Я мужчина, я не могу…» — Михаил не мог закончить эту фразу Он осознавал, что мужчины тоже иногда не могут дышать, это не делает их слабее, но он гнал от себя эту мысль, потому что иначе ему пришлось бы признать, что он давно уже не живет, а просто функционирует, как механизм, который кто-то давно запустил, но забыл о необходимости смазывать.

Через десять минут дыхание начало возвращаться, медленно, как вода, которая постепенно снизу заполняет пустой сосуд. Он, поднявшись, зашел в туалет, плеснул холодной водой на запястья, на лицо, и эта вода показалась ледяной, почти до боли, но она помогла ему почувствовать свое тело, которое в эту секунду на мгновение стало реальным. Посмотрел в зеркало, он увидел человека с красными, воспаленными глазами, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, этот человек был ему знаком, он видел его каждое утро, но никогда не позволял себе признаться, что этот человек — он сам.

Бессонница

В четыре часа утра Марина перестала воевать с бессонницей, поняв, что сегодняшняя ночь снова проиграна. Это привычная и надоевшая констатация факта, эту мысль она произносит про себя последние несколько месяцев. Она лежала на спине, глядя в потолок, на котором играли тени от уличных фонарей, и чувствовала, как в голове крутятся одни и те же мысли — о заказе, который она не сдала вчера, о деньгах, которые таяли на счету, о сыне, который скоро проснется и будет смотреть на нее внимательными глазами, ожидая, что мама будет улыбаться и говорить, что все хорошо. Она не могла улыбаться, она не могла говорить, — только лежать и считать удары своего сердца, которое билось где-то в горле, заглушая окружающую тишину.

Она встала, накинула старый свитер, пропахший домом и краской, и вышла на кухню, свет от холодильника ударил в глаза так ярко, что она зажмурилась на мгновение, и перед глазами заплясали цветные пятна. Она достала молоко, но передумала, потому что молоко, как казалось ей, подчеркивает спокойствие, оно слишком «мягкое», а ей нужно что-то острое, что-то, что сожжет эту тягучую пустоту, которая поселилась внутри. Она насыпала в кружку три ложки растворимого кофе, залила кипятком. Черная, горькая жидкость обожгла горло, но это жжение было приятным, оно оживляло. Она обхватила кружку ладонями, надеясь, что тепло успокоит ее дрожащие пальцы.

Но пальцы не успокаивались, она смотрела на них, на эту мелкую, нервную дрожь, которая напоминала ей о матери, которая в ее возрасте уже сломала свою карьеру и уехала в деревню, оставив после себя только холод в отношениях и требовательные письма. Мать всегда говорила, что у настоящего художника руки не должны дрожать, что это признак слабости, что если она не может провести ровную линию, значит, она не создана для искусства. Эти слова въелись в память Анны так глубоко, что она слышала их даже сейчас, спустя столько лет, сидя на кухне в четыре утра с кружкой обжигающего кофе.

Она выпила первый кофе, потом заварила второй, — первый не принес облегчения, — и когда она подошла к мольберту, взяв карандаш, она попыталась провести вертикальную линию — прямую, уверенную, такую, какой она должна была быть. Но линия вышла ломаной, дрожащей, похожей на кардиограмму, и это рассердило ее, хотя она знала, что руки не виноваты, что они просто повторяют то, что происходит внутри, в ее уставшем, измученном теле. Карандаш выскользнул из пальцев, упал на пол и покатился под диван. Она не стала его доставать, ей показалось бессмысленным напрягаться, чтобы снова провести кривую линию.