Захарий Калашников – Пеший камикадзе. Книга первая (страница 31)

Главным мальчуковым занятием с этого времени стали прогулки по местам некогда кровопролитных боёв с целью найти что-нибудь ценное, стоящее. Но чаще попадались гранаты на растяжках. Мальчишки быстро приноровились их снимать, проверяя перед этим нет ли сюрпризов или ловушек, и затем бежали в заброшенные сады за Алхан–Чуртом, чтобы их подорвать. Так, собственно, и жили. Шариатские батальоны разъезжали с оружием по улицам города, военные на городских задворках окопались на своих блокпостах, дело шло к перемирию и обмену пленными по принципу всех на всех, которое должно было положить конец войне. В девяносто шестом скандально известное хасавюртовское соглашение о мире было подписано, и, хоть былая вражда никуда не делась, всё же наступил относительный мир и затишье. Военные действия были прекращены, федеральные войска из Чечни выведены, вопрос о статусе территории отложен до 31 декабря 2001 года. Это никак не касалось маленького Мусы напрямую. Для него, пожалуй, мало что изменилось, кроме нового места жительства, разрушенного до неузнаваемости города, ну и того, что за полтора года что он провёл в Ингушетии его отец стал грубее и жёстче. Отношение отца к сыну изменилось кардинально. Аллагов–старший вдруг неистово стал учить сына обращаться с оружием и рассказывать простые правила боя и военные хитрости. Для двенадцатилетнего юноши отец интуитивно счёл это знание прикладным и своевременным. Мать вообще никто не спрашивал. А для Мусы оно показалось увлекательным, захватывающим, ведь ребёнок с оружием в руках воинственным образом взрослел.

Отца Мусы звали Хамзат. Он был чрезмерно суров, не проявлял отцовской нежности к сыну даже в раннем детстве, никогда не говорил ничего дважды и ни разу не заикнулся о том, что происходило в городе эти полтора года пока шла война, но Муса догадывался, что происходило что–то очень плохое и тягостное, ибо замечал за отцом как порой тускнели его глаза, когда заводили разговоры о борьбе с неверными и каким загорались огнём, когда речь заходила о мести:

'Никуда не денешься, – говорил он, – таков закон: защищать себя и честь рода и никогда не прощать врагов'.

О том, что врагами Хамзата на войне были вчерашние российские школьники, слепые курята, немногим старше его Мусы он старался не думать, как старался не вспоминать того, что резал головы трясущимся от страха мальчишкам будучи взрослым мужем. Ничего такого он больше помнить не хотел и прикоснуться к сыну больше не смел, потому как начинали дрожать руки.

До войны Хамзат Аллагов работал в 'Грознефти' на хорошей должности. Дело своё знал отлично. Инспектировал нефтебазу, где познакомился с Русланом Газаевым, который отвечал за сбыт нефтепродуктов. Оба относились друг к другу с уважением, часто общались по работе. Когда началась война, Хамзат Аллагов вступил в батальон Руслана Газаева, но близкой дружбы между ними не водилось.

После войны отец Мусы вернулся на 'Грознефть', а Руслан Газаев, к тому времени став подполковником вооружённых сил Чеченской Республики Ичкерия, чей батальон разросся до полка, руководил Шатойским сектором обороны и на прежнюю работу не вернулся. Но будучи специалистом по нефтепродуктам стал партнёром Салмана Радулова по нелегальному экспорту топлива. Часть денег от такого бизнеса Газаев тратил на заграничные командировки бойцов своего полка в центры подготовки афганской оппозиции в приграничных с Афганистаном районах на территории Пакистана. При поддержке всё того же Радулова Газаев создал патриотическую организацию и быстро пошёл по карьерной лестнице, занимая одну правительственную должность за другой: вице–премьер по территориям, вице-премьер по строительству, накануне второй чеченской Газаев был назначен первым вице-премьером.

С началом Второй чеченской войны Хамзат Аллагов снова отправился воевать против неверных и не вернулся. Погиб во время массированного артиллерийского удара по позициям защитников Грозного будучи в юго-западной группировке Обороны. Похоронен не был – его тела так и не нашли.

Этим утром Муса проснулся ни свет ни заря. В темноте. Потёр глаза, широко зевнул и прислушался. За запотевшим окном рассветало самое обычное раннее утро. Первый день нового года не обещал ничего нового в привычном разрушенном мире. Он осторожно поднялся, – мать тихо спала в соседней комнате, – умылся, зачерпнув ладонью воду из ведра, накинул тёплую мешковатую куртку и отправился на крышу.

Воздух был сырым и холодным. Город окутанный туманом не спешил оживать. Тщательно, насколько позволяла сизая хмарь, Муса осмотрел улицу. Прямая, как указка, она тянулась полтора километра на север, затем немного сузившись, так казалось, потому что в этом месте заканчивался разделительный газон с травой, изгибалась вправо и терялась за серым многоэтажным домом с восточной стороны улицы. На которой располагался частный сектор с побитыми домами и сараями разной величины среди лысых без снега дворов, с деревьями и зарослями кустов, и территорией, отделяющей деревянные и каменные дома от асфальтовой дороги. Типичные жилые постройки, какие возводили станичники, – окна с наличниками и деревянными ставнями, тротуар за оградой, почти у каждой ограды скамейка. С другой стороны, с западной, была совсем другая жизнь. Здесь располагались восьмиэтажные многоквартирные дома, с крыши одного из которых Муса смотрел вниз, на город. Две разных территориальных общности, два разных мира, разделённые между собой широкой полосой асфальта. Город со своим неповторимым характером, с ветлечебницей под окнами и школой во дворе, с кинотеатрами и гостиницами, с зелёными аллеями, ведущими в центр с окраин. И село, где весь уклад жизни был подчинен смене природных ритмов и тесно связан с земледелием. Улица тянулась с юга на север и через шесть километров упиралась в аэропорт, который между войнами не раз менял название. Муса вспомнил прежние времена, когда самолёты часто садились и также часто, пробегая по бетонке, стремглав взлетали. Вспомнил, как раскрывались двери перронного автобуса и взору открывался железный дельфин с крыльями, биомиметический пример, вдохновивший инженеров на создание летучей рыбы, как представлял Муса, даже если дельфин рыбой не являлся. Сотни людей в лоне этой 'селёдки' с иллюминаторами за считанные часы пересекали огромные расстояния и меняли континенты. Муса летал на самолёте лишь однажды и самыми волнительными минутами для него показались те, когда пилот лениво болтал с пассажирами из кабины, а стюардессы помогали пассажирам удобно устроиться. Он помнил цоканье застёжек ремней, гул рабочих моторов и других механизмов чудо-рыбы или чудо-птицы и абсолютную тишину, когда самолёт отрывался от земли и казалось, пассажиры не дышали и всё внимание было подчинено молитве. А ещё, помнил безмолвное спокойствие там, высоко за облаками. Перелёт из Грозного в курортный Адлер запомнился маленькому мальчишке как невероятный прыжок дельфина над водой…

Муса ощутил урчание живота, требующего еды, которая могла бы приглушить голодные звуки, но быстро понял что ошибся. Урчал не живот. Внизу, под домом, он заметил крадущийся по асфальту БТР в окружении солдат и поспешил уйти с крыши. Мать всегда запрещала ему смотреть в их сторону. Боялась, что те могли принять его за ваххабита, готовившего нападение. Или – его взгляд мог выдать ярость или того хуже, злую отцову решимость ни за что не прощать врагов.

– Где был? – взволновано спросила мать, строгая и собранная, словно не её он видел пятнадцать минут назад в постели спящей.

– Нигде, – понурив голову, соврал Муса.

– Опять ходил на крышу? – догадалась она.

– Да.

Глаза матери наполнились печалью, она ссутулилась и отвернулась. Муса без слов понял, что его слова её расстроили.

– Нана…

– Ты забыл, чей ты сын? – строго спросила она. – Почему позоришь отца?

Муса не совсем понимал, как можно позорить того, кого не было среди живых: покойнику всё равно. И как забудешь, – он сын отца, – люди одной крови, одной веревки.

В минуты материнских нравоучений Муса представлял, чтобы сказал отец на ту или иную его провинность. Вспоминал его лицо, по которому редко скользила улыбка, всё–таки склоняясь к тому, что вероятно тот не стал бы тратиться на слова, а вознаградил бы крепким подзатыльником, который научил бы его хорошим манерам. Материнский гнев не пугал Мусу. Он был похож на благородное негодование, беспомощное и слабое, и иссякал едва начавшись, мать не умела злиться на сына подолгу.

Тем временем преодолев полтора километра пути на север, сапёры оказались там, где дорога сузившись, изгибалась вправо и терялась за серой многоэтажкой. Через триста метров на левой стороне дороги стоял крепко сложенный блокпост, на котором несли службу ставропольские омоновцы, а западнее, в глубине, находилась 'вторая' застава, обозначенная на всех штабных картах как ротный опорный пункт второго оперативного батальона. Здесь же был расквартирован и его штаб. Командовал батальоном майор Виталий Непеин, которого за схожесть фамилий и звания в шутку прозвали 'майором Пэйном', был такой киношный герой в середине 90–х.

Как того требовала боевая задача, сапёры провели разведку маршрута до взводного опорного пункта капитана Султанова, где погрузились на броню и вернулись к блокпосту омоновцев, чтобы поздравить комбата и его соседей с наступившим новым годом. Встреча была неофициальной и недолгой. Мужчины обменялись тёплыми пожеланиями и крепкими объятьями, после чего сапёры заторопились в путь.