Захарий Калашников – Пеший камикадзе. Книга первая (страница 27)

Никаким корейцем он, конечно, не был.

– Не знал, что Бис – корейская фамилия.

– А какая же ещё? – сипло подыграл Кривицкий. – Мама русский, папа – лис, получился Егор Бис!

– Ну, раз кореец, тогда попробую, – согласился Аистов.

Егор покрутил шампура, выбрал самый красивый и сочный и снял его в тарелку с винегретом. Генка разлил, свою кружку протянул Аистову.

– А ты? – спросил полковник.

– А я обойдусь. Ну что, за Новый год? – сипло сказал он.

– За новый год, – полковник выпил и, осторожно выбрав кусок мяса из тарелки, отправил его в рот, смачно жуя и играя всеми мышцами на лице.

– Ген, давай ещё бутылку, – распорядился Кубриков.

– Я пас, – сказал полковник. – У меня будет к тебе дело, – обратился он к Кубрикову, – но о нём потом.

– Хорошо. Где искать, знаете.

– Конечно. Спасибо за мясо, – подмигнул он Бису. – Мясо – во! – показал большой палец вверх и ушёл.

– Ну, что? Еще одну несу?

– Неси, закуска есть, – сказал Бис. – И свистни Кулешова, он мяса просил.

– Чего я буду свистеть? Так схожу, отнесу.

– Ладно, – Бис передал четыре шампура Кривицкому. – Так сходи, отнеси, коль свистеть не умеешь.

– Не понял?

– Иди уже, не споткнись, – зарделся Кубриков, красными от винегрета зубами. – Кстати, чего мы здесь мёрзнем: мясо в тарелке, в палатке тепло.

– Идём.

Внутри разместились на табурете между двух офицерских кроватей.

– Товарищ капитан, а можно мясо попробовать? Мне не хватило? – подошёл рядовой Гриднев. Кубриков зыркнул на Биса, как на хозяина блюда.

– Хватай, – сказал Бис.

– А мне, товарищ старший лейтенант? – подоспел рядовой Сажин.

– Так, саранча, заканчивай! – сипло прикрикнул Кривицкий.

– И ты хватай, – кивнул Бис. – Три куска оставь… и хлеба. Остальное забери.

Собачье мясо тут же закончилось. Так и случилось, как сказал Гена: по семь булек на брата, по три на троих: тост за старый год, за новый и третий. После третьей, Толик утратил интерес к застолью и отправился на кровать.

– Егор, есть предложение, – вдруг тихо начал Кривицкий.

– Какое?

– Архиважное, – назвал его Геннадий. – Наведаться в медпункт.

– Зачем нам медпункт? – удивился Егор. – Ты разве болен?

– Дубина ты, – ласково сказал Гена. – Чтобы пойти в медпункт – не обязательно болеть. Идём, чтобы поздравить тамошних женщин с новым годом! И всё–такое…

– А! Ну, конечно, давай сходим, – вспыхнули радостью осоловелые глаза Егора, – раз дело важное.

Геннадий наклонился вперёд, заглянув меж собственных ног под кровать, пошарил руками в мешке, достал очередную бутылку и сунул за пазуху.

– Что смотришь? Идём, – поднялся он и, кивнув на чурбан, добавил. – Возьми полено.

– Это ещё зачем?

– Да, не думал, что всё так плохо… Похоже, я ошибся, Егор: ты не дубина, ты полено! Ну, ты подумай, кто ходит в гости в Новый год без подарка?

– Никто? – удивился своему ответу Егор.

– Правильно! – Кривицкий постучал по дереву. – Чурбан – он и подарок, и тепло. Поэтому я иду с тобой: я подарок, ну а ты… отвечаешь за тепло. В конце концов дедовщину в армии никто не отменял! – Егор растянул рот в туповатой улыбке – так Гена понял, что шутка была понята правильно. – Там же женщины. Думаешь, кто им дрова колит? – прихватил Генка второй чурбан. – Вот именно, сами! – весь путь до медпункта Геннадий на правах старшего товарища поучал Егора правому делу, учил, что называется, уму–разуму. – Конечно, там есть ещё парочка солдат–фельдшеров и ещё этот… начальник медицинской службы майор Шумейкин, но он так – ни рыба, ни мясо. Так что вторая наша цель – разжиться спиртом.

– Зачем он тебе? Тебе что, водки не хватает?

– Хватает. Только эта крыса тыловая крадёт его у нас. Спирт – он же для всех.

– Ген, я надеюсь ты это сказал не всерьёз, так? Или я пошёл обратно.

Кривицкий серьёзно посмотрел на Биса и решил попутчика не терять: в конце концов, коней на переправе не меняют, подумал он.

– Да это шутка, Егор!

Внутри одного из ангаров на территории троллейбусного парка пункта временной дислокации бригады располагался полевой медицинский госпиталь. Представлял собой развёрнутую автоперевязочную на базе грузового автомобиля ГАЗ–66 с двумя пристегивающимися к кузову палатками в виде 'бабочки', в которых размещались предперевязочная и эвакуационная. В одном крыле, в эвакуационной, постоянно проживал начальник медицинской службы майор Шумейкин, а в другом был накрыт стол по случаю празднования нового года.

Оказавшись внутри перевязочной, сапёров встретила старшая медицинская сестра прапорщик Русакова Ольга, она искренне обрадовалась неожиданным гостям и, окликнув подругу, санинструктора младшего сержанта Наталью Шнеур, обнялись с Генкой как родные. После короткого приветствия все вместе уселись за стол.

Новогодний стол был отдельным чудом света и казался необыкновенным. Не таким как у сапёров, и Егор сразу понял, что с ним было не так. Нет, конечно, он был обычным, каким он был в большинстве домов в новогоднюю ночь, в том числе в семье Егора и он был уверен в семье Генки тоже, и совершенно непривычным для места, где Егор успел отвыкнуть от того, каким он мог быть скромным и в то же время торжественным. На нём были расставлены те же армейские кружки, что были и в сапёрной роте, правда, очень чистые, без застарелого налёта, не исчезающего даже после мытья, в результате чего посуда казалась неаккуратной и неухоженной, вид которой, к тому же, усугубляли сколы эмали от привычных походов, переездов и тяжёлых условий эксплуатации. Здесь же они сияли как новенькие. Рядом с ними лежали алюминиевые столовые приборы, имевшие стойкую связь с советским общепитом и представлявшиеся Егору неиссякаемым запасом СССР, удобно изогнутые, где в лопасти ложек не красовались рукотворные солдатские призывы, нацарапанные гвоздём, вроде – 'ищи мясо', и вилки – с ровными зубцами, без черноты и следов окисления. Ржаной хлеб тонкими ломтиками располагался на порционной тарелке для вторых блюд под чистой льняной салфеткой. На такой же тарелке лежали нарезкой российский сыр и сырокопчёная колбаса. Искусно нарезанный винегрет, каким его любил Егор, из отварных, маринованных и квашеных овощей был заправлен растительным маслом и источал такой восхитительный запах, от которого слюна выделялась сама собой. Не то, что винегрет Кубрикова, который на вкус оказался землистым и горьким. Всё на этом столе было на своих местах, даже белоснежная скатерть. Егор быстро разгадал его секрет: ничего необычного или сверхъестественного, просто стол был устроен обыкновенными женскими руками, теми, что порой оказывались по локоть в крови, когда спасали жизни солдат и офицеров бригады.

Не заметив очевидной красоты, Генка неаккуратно разлил по кружкам, забрызгав местами белоснежную скатерть и поднялся.

– Милые девочки, Оля, Наташа, от души поздравляем вас с наступающим Новым годом! Желаем вам здоровья, любви и счастья… Ура!

– Спасибо, мальчики! – загремели кружки. – Наше счастье в том, чтобы вы возвращались живыми!

Поставив пустую кружку на белую крахмальную скатерть из больничной простыни, Егор проглотил водку, тыльной стороной ладони вытер рот и, опустив глаза, принялся за винегрет.

– Как у сапёров дела, Егор? – спросила Наташа Шнеур, подперев руками голову, глядя ласковыми внимательными глазами на то, как Егор уплетал салат.

– Нормально, – пожал он плечами.

– Страшно, наверное?

– По–всякому, – мотнул он головой.

– Гена тоже ходит на разведку в город? – обратила она взгляд на Кривицкого, который шумно балагурил с Русаковой.

Егор оглянулся: Геннадий Васильевич этим вечером чувствовал себя на коне.

– Нет, – подумав, сказал Егор, – он же не сапёр. Он повар.

– И я об этом. Не заставят его этим заниматься?

Егор прикусил губу.

– По правде сказать, всякое может быть, – рассудительно заговорил он. – В конце концов он служит в сапёрной роте, а это зачастую расценивается, будто человек бессознательно наполовину овладел опасной профессией. Хотя, за его стряпню во время штурма города, я бы сам сослал его на минное поле.

– Что случилось во время штурма? – с интересом спросила она.

– Да, – отмахнулся Егор, – это я так. Один забавный случай вспомнил.

– Расскажешь?

– Если хотите, – облизнулся Егор. – Во время боёв и повсеместно работающей артиллерии колонны снабжения почти перестали ходить и на продовольственном складе бригады не осталось ничего, кроме говяжьей тушёнки и гречневой крупы, небольших запасов лука, моркови и сгущёнки. Из боёв и ночных вылазок мы возвращались грязные по уши, злые, горячие до мести и голодные как собаки, а на ужин или завтрак нас ждала тушёнка и гречка. Когда переполняет животный страх, а организм и нервы истощает адреналин, хочется впиться зубами в кусок обжаренного на сильном огне до образования хрустящей корочки мяса, получив требуемые организму – белок, валин, лейцин и триптофан, и какие–нибудь жирные кислоты, и стать готовым осуществлять задуманное, стать быстрым и состязательно злым, а возвращаешься – тут снова тушёнка и гречка: гречневый суп с тушёнкой, отварная гречка и тушёнка, обжаренная с луком и морковью, гречка на сгущённом молоке… Гречка и тушёнка тогда правда очень задолбали! В общем, стали мы Гену–повара подначивать за то, что закормил нас этой крупой до коликов в животе; что, мол, повар из него никудышный. По началу он отшучивался, я думаю, прекрасно нас понимая, да и мы знали, что не его это вина. А когда мы несли серьёзные потери, шутки становились жестокими и злыми – наверное, такое происходит часто по отношению к тем, кто с тобой не на передовой – и порой доходило едва ли не до драки. А в целом, в ход шли любые запрещённые приёмы – угрозы, что, если снова подаст консервированную тушёную говядину с гречневой кашей, мы хорошенько его поколотим. Однажды вернувшись из ночного дозора, Кривицкий вдруг деликатно так намекнул: мол, парни, будет снова тушёнка и гречка, но затем вас ждёт удивительный сюрприз. Мы согласились. Отведав то, при виде чего уже сам собой возникал спазм желудка, наступил кульминационный момент и Гена поставил на стол торт. Мы офигели. Минут десять мы только и делали, что рассматривали его со всех сторон, облизывались, и отбивали атаки чумазых рук пальцами смазать крем с торта. Наконец Кривицкий поделил его на части и раздал по куску, все смачно зажевали, пока кто–то не произнёс: он что из гречки? Гене снова едва не досталось. А чего мы, собственно, хотели? Итак, выяснилось, что Геннадий, чтобы как–то снизить градус противостояния с разведчиками намолол из гречневой крупы муки, приготовил тесто, выпек коржи, пропитал их густым кремом из сгущённого молока, присыпал тёртыми шоколадными конфетами и… вуаля! Торт! – Егор жадно запустил ложку в салатницу.