Захарий Калашников – Пеший камикадзе. Книга первая (страница 24)

– Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться? Дежурный по роте ефрейтор Котов.

– Валяй.

– При приёме-передачи дежурства по роте выявил, что рядовой Чечевицын оружие по возвращению не сдал, – доложил дежурный.

– Как не сдал? Он же забыл автомат в пирамиде?

– Никак нет, в пирамиде его нет.

– Где он? – вытянул ротный шею, разглядывая Чечевицына на солдатских нарах. – Чечевицын! – крикнул он.

– Его нет, товарищ старший…

– Книгу выдачи мне, бегом, – рявкнул Бис, не дослушав.

В книге, в графе 'получил' стояла подпись Чечевицына, рядом стояла подпись дежурного. Графа 'сдал' была пустая.

– Найди мне эту суку, – сквозь зубы процедил старший лейтенант.

Рядового Чечевицына искали не долго, перед комроты он появился спустя пару минут взволнованный и готовый к расправе и Бис набросился на него со всей мальчишеской страстью, на которую был способен.

– Ну, долбаёб забывчивый, где автомат? – спросил ротный. – Где автомат, сука, спрашиваю? Забыл в пирамиде? Забыл?

– Товарищ старший лейтенант, похоже, что я потерял его в парке, – ответил боец. – При погрузке. Похоже, прислонил его к соседнему БТРу перед посадкой, пока приводил снаряжение в порядок и впопыхах забыл.

– И где оно теперь?

– Не могу знать.

– Блядь… – вскочил Бис с места, Чечевицын отпрянул. – Ищи!

– Я искал. Но на том месте, где я его оставил его нет.

Бис поднялся и без лишних слов залепил Чечевицыну со всего маху в ухо. Хлёстко и звонко. От удара по лицу Чечевицын угодил головой в одну из средних стоек, удерживающих крышу палатки и провисшую бельевую верёвку для сушки нательного белья вспорхнувшее будто стая перелётных птиц.

– Съебись на хуй! – заорал он в лицо солдата, но вместе с тем быстро собрался и вышел сам. Из палатки он направился прямиком в штаб, ярость в нём в эту минуту кипела и клокотала. По пути Бис думал над тем, что ему на это скажет начштаба. Проблем с командованием хватало, а тут такое дело: пропал автомат. Опять! Памятен был ещё инцидент с пропажей автоматов в роте будучи в Дагестане, и Бису вдруг показалось, что это и есть дежавю. Однако начальника штаба на месте не оказалось, тот отлучился в медпункт, где у него было свидание. Егора в штабе встретил комбриг и внимательно выслушав, следующие минут пять визжал, будто его щекотали за пятки и под мышками, а он не мог вырваться, о чём свидетельствовали странные подёргивания руками и ногами.

'Только бы язык не прикусил и не потерял сознания', – подумал Егор, мысленно отключив в своей голове звук.

От крика у комбрига распушились аккуратные маленькие усики, почти как у одного известного пациента психиатрического отделения прусского тылового лазарета в Пазевальке, с которыми, как показалось Егору, первому передались шизофрения и другие психические заболевания второго. Комбриг объявил сбор для офицеров управления и командиров подразделений бригады и приказал организовать глобальные поиски пропавшего автомата. Очень скоро тот был неожиданно найден в парке машин, почти на том же месте, где был оставлен, рядом с одной из машин. Правда оружие оказалось без подсумка и магазинов, но Егор посчитал нужным доложить, что всё на месте – хотелось поскорее всё прекратить – проблем с командованием ведь и так хватало. Но Слюнев снова собрал офицеров в штабе и прилюдно в назидание другим отчитал провинившегося офицера второй раз, во всеуслышание объявив, что старший лейтенант не соответствует занимаемой должности и с этим надо что–то делать. В глазах присутствующих Егор Бис встретил много равнодушия и сочувствия, а затем он встретил участливые глаза капитана Кубрикова, который беззвучно, но читаемо произнёс одними губами: 'Нас Родиной не испугаешь!', отчего Егору стало только хуже. Всё сказанное комбригом прозвучало жестоко и чертовски обидно, словно ему – офицеру и командиру инженерно-сапёрной роты, ежедневно рискующему жизнью и выполняющему одну из самых сложных задач этой войны – поиск и обезвреживание мин–сюрпризов, фугасов и самодельных взрывных устройств – ничего нельзя доверить, будто он пустое место.

– Я что, не соответствую занимаемой должности? – отрывался Бис на Чечевицыне, вернувшись в расположение роты и устроив свой суд. – Ты скажи мне, Чечевицын, почему ты проебал автомат, а я не соответствую должности? Ты соответствуешь, а я – нет! – орал Егор в испуганное лицо солдата. Наконец, изрядно утомившись, Бис схватил солдата за ворот, притянул к себе и сказал. – Я убью тебя, если до конца срока командировки ты не вернёшь в оружейную комнату четыре магазина с патронами и подсумок… Убью, понял?

– Так точно! – признал поражение Чечевицын.

– Покупай, меняй, воруй, но, чтобы к концу командировки… Ясно?

– Так точно!

– Не найдешь, застрелю!

– Обещаю, найду! – как осиновый лист на ветру задрожал солдат.

– Исчезни! – выпустил его Бис.

Поздно вечером к Егору прибежал из штаба посыльный и передал письмо из дома, от жены. На тетрадном листе, между строчек, был очерчен контур ладошки сына. Егор прижался лицом к бумаге, думая, что почувствует детский запах, но бумага ничем не пахла:

'Здравствуй мой милый, родной, ненаглядный!

У нас всё хорошо. Потому что я знаю, если у нас хорошо – всё хорошо будет и у тебя. Не волнуйся за нас. Сейчас уже ночь. Наконец уложила нашего сына спать, перегладила бельё – он у нас такой поросенок, стирать можно бесконечно, и решила написать тебе пару строчек. Обвела тебе его ладошку, пока спит, чтобы ты видел какой он уже большой. Времени писать совсем не остаётся. Пишу, а у самой глаза закрываются. Но самое трудное справиться с собой и не думать, что каждый день, каждый час с тобой может что–то случиться. Я и не думаю об этом, днём сын не даёт скучать, а вот сейчас щемит сердце при мысли этой. Но я не думаю.

Мама допоздна работает, приходит затемно. Когда она приходит, от них с Матвеем ещё шумнее становиться. Отец каждый вечер у телевизора, смотрит новости. Сынок тоже. Сгоняет деда в кресло, ложиться на диван, я даю ему бутылочку, и он ест. Сам.

Мне очень понравилось твое стихотворение обо мне, очень красивое.

Целую тебя за него нежно–нежно. Твоя Катя'.

Егор перечитал письмо трижды и теперь разглядывал слегка неаккуратные буквы.

– Засыпала милая, – прошептал он, чувствуя, как пылает его лицо. – Устала, моя хорошая. Спи… Скоро все это закончится.

Война в Чечне приняла совершенно иную форму нежели была год назад, превратилась в партизанское противостояние и во всём чувствовалось, что такой она будет ещё долго. Тяжёлые кровопролитные бои с отрядами Басаева и Хаттаба, которые ещё недавно наперебой освещались средствами массовой информации и порой казались результатом работы художников, превративших черно–белую хронику Отечественной войны в цветную, произошедшую в далёкого сорок третьем, никак не в двухтысячном, наконец закончились. Правительство вдруг осознало, что информация об уничтожении незаконных вооружённых формирований и собственных потерях, попадая в умы и сердца людей, меняли их отношение к войне и к людям во власти не в лучшую сторону. Отныне 'горячие' новости из Грозного подавались сухо, дозировано и осторожно, чаще рассказывая о специальных операциях в горной Чечне и о том, что среди военных, к сожалению, были погибшие и раненые, но наши потери многократно меньше уничтоженных боевиков, как будто матерям и жёнами от этого должно было стать спокойнее за мужей и сыновей, находящихся чёрт–те где. А в это время сапёры Внутренних войск и Минобороны разминировали чеченскую столицу и территории других населённых пунктов Чечни, уничтожали мины и неразорвавшиеся боеприпасы и на равнине – новостью это стало даже для тех, кого удивить было невозможно, кто находился здесь – войны больше не было.

В промежутках между выполнением боевых задач, чаще во второй половине дня, Бис с сапёрным взводом проводил занятия по специальной и тактико-специальной подготовке, отрабатывал приёмы и действия инженерного дозора при обнаружении фугасов различного типа, проверял и испытывал рациональность лично разработанных приёмов и способов работы сапёра с фугасом, тренировал бросок гранаты из тротиловой шашки и десятисекундного обрезка огнепроводного шнура с полной имитацией всех действий, дабы наработать нужную скорость и сократить время на подготовку на месте, оттачивал до автоматизма умения сапёров по демаскирующим признакам определять места минирования, доставлять по-пластунски накладной заряд к фугасу на время, с закрытыми глазами управляться со специальной сапёрной кошкой. Щепетильно и требовательно подходил к отработке контрзасадных действий и действиям личного состава дозора при появление раненных в ходе огневого контакта с противником, и больше остальных совершенствовал навыки сапёров по оказанию первой медицинской помощи при ранениях различной степени тяжести. И только в том случае, если не делал ничего из перечисленного – торчал в палатке роты, где сапёры обслуживали оружие или снаряжение, стирались, сушились, спали или колобродили по палатке, мирно беседуя, курили и пили чай. Время от времени, когда не был занят, Егор перечитывал и делал короткие заметки в дневнике, вроде этой:

'31 декабря 2000 года. Конец года. Двадцатый день командировки'.

Для Егора это был уже второй новый год в Чечне, если конкретно – в Грозном. Как обычно с утра – разведка, по возвращению, после обеда – оно, вселенское счастье – проводы уходящего пограничного года, двухтысячного. В сущности говоря, счастьем считалось уже само возвращение из разведки, эдакой невиданной божьей щедростью, ведь все сегодня вернулись живыми, а многообещающий праздник был чем–то вроде бонуса, приятным дополнением к благодати. На стихийном базаре на Маяковского сапёры закупили самых простых продуктов без шика: куриные окорока, немного, какой было, колбасы, три упаковки газировки и три мешка спиртного – мешок водки и два – пива.