Да, мне милее в толще лет
Бока шершавые планет…
Железо грубое и камни,
Куда уже теперь пора мне?
«Для кого-то это – последний день…»
Для кого-то это – последний день,
Над ними в горах – огонь…
Кому-то встать и умыться лень,
А я как весёлый конь
Меж чресел твоих вбиваю ялду
В две тыщи шестом году.
Нежна как княжна твоя дыра,
Что впору кричать «ура!»
А те, кто в горах, дыша как волы,
Глядят со своей скалы, –
Видят как встал их последний день…
А с вертолётов стреляют в тень
Каждого жаркого боевика
Из АКМ и АКа.
Надо вокруг себя презирать
Потных солдат чужеземную рать
Достойно сжавши гранаты шар
Крикнуть «Аллах Акбар!»
««Ребёнок купается в кислой среде…»
«Ребёнок купается в кислой среде,
Как дельфины в морской воде…
Ребёнок, завёрнутый в матку лежит,
Как культя́, завернул её в бинт инвалид…
Или как жемчуг дремлет ребёнок
В устрице розовой, в море солёном…»
Я эти строки в ту ночь повторял,
Когда рядом с беременной Катей лежал.
Я думал о том, что в беременной даме
Ребёнок лежит, как зерно в тёплой яме…
Я мыслил Вселенную, зёрна планет
Оплодотворённые может быть мною?
О, я не знаю! Быть может и нет,
Но мне-то Вселенная маткой простою
В ту ночь представлялась. Пульсировал свет
Тёмных, больших и набухших планет…
– Что у тебя, объясни, с животом?
Кто там лежит? Тот кто будет потом?
Генка
Я помню Генку в «Лангустин»,
Уже наверное больного.
Не на бульваре Капуцин,
На Монтпарнасе в пол-восьмого.
(Идя пешком от «Клозери»
Вы «Лангустин» легко найдёте…)
То, что мне Генка говорил,
Всё пустяки в конечном счёте.
А главным был тогда Paris,
Шумел он липами и модой…
«Ну говори мне, говори,
Что Бродский?», но с такой погодой,
Ни Джозеф Бродский, ни иной
Соперник мой литературный
Не мог нам аппетит бравурный
Испортить. Возгласом «Смотри!»
Меня вдруг Генка прерывает,
И взор восторженный бросает…
Увы на юношу, повеса!
А юноша, как фея леса
Проходит сукой за стеклом…
Поскольку я не «гей», не «гом», 
